55. Макс

У Альды кожа розовеет после оргазма — переливается перламутрово, как у морской раковины. Так и хочется провести пальцем, посмотреть на нежное свечение. Макс видит его даже с закрытыми глазами.

Альда спит тихо. Дыхание у неё еле слышное, поэтому Макс нередко прислушивается напряжённо. Губы у неё размыкаются во сне — так и тянет поцеловать, прижать к себе хрупкое тело, защитить.

Ему предстоит много открытий — маленьких и больших, но каждый штрих — нечто большее, чем просто знание. Это как ловить отражение в зеркале, находить похожести и различия, радоваться её улыбке или наблюдать, как она закусывает губу, хмурит брови, как по-особенному вскидывает руки, чтобы убрать мешающие волосы.

Он обожает светлую стрелочку на её лобке — пушистую и аккуратную. Он полюбил шрам-змею и нередко целует именно это место. Вначале она страдала.

— Не надо, пожалуйста, — и брови ломаются в невыносимой муке.

— Позволь любить тебя всю, — просит он, умирая от её неидеальности, от совершенства, когда нравится всё без исключения. — Это не блажь и не напоминание. Это возможность принять тебя такой, какая ты есть. Выразить свои чувства.

Он хотел показать ей, что любит её. Вот так просто — любовь пришла и не завоевала, не взяла в плен, а обняла тонкими руками с нереальной пронзительностью, когда дрожь проходит по телу, сердце тает в груди, как сосулька, которую приласкало горячее солнце. Когда хочется опасть к ногам любимой девушки пёстрым листопадом, встать на колени, чтобы целовать пальцы на ногах. И это не унижение, а избыток чувств, не слабость, а нарастающая сила, способная перечеркнуть страницы прошлого, чтобы начать жизнь с чистого листа.

Она любит спать, закинув ногу на его бедро. Ей нравится переплетать пальцы просто так и когда они любят друг друга. Это их фишка — ни с одной девушкой он не делал подобного. Да и были ли они, какие-то там девушки?..

Сплетаться пальцами и умирать от счастья. Целовать любимые губы и прижиматься телом — молодым и горячим, неистовым и неутомимым.

Они много занимались, танцевали, спорили до хрипоты, подбирая движения. Меняли концепцию танца, тиранили Валеру и отмахивались от вездесущей Лизы.

Казалось, сил хватит лишь на душ и спать. Но, соприкасаясь, они вспыхивали, срывали одежду, любили друг друга языком тел и почти не говорили о любви вслух. Словно боялись вспугнуть. То там, то здесь рвался тонкий тюль их недомолвок — в прорехи естественно, как само собой разумеющееся, лезли слова, слетали с губ тихими признаниями, но и Альда, и Макс делали вид, что не поняли, не услышали, пропустили мимо ушей.

Не хотели сглазить, спугнуть, помешать эмоциям развиваться, отращивать крылья, но сердца знали — их не обманешь.

«Завтра» — давал он себе слово, и снова не трусил, но побаивался разрушить то, что между ними сложилось. Слишком ярко, до нехватки дыхания.

Он будил её поцелуями по утрам. Зацеловывал до беспамятства. Тонул в ощущениях и не мог, не хотел насыщаться.

Он входил в неё бережно, растягивая удовольствие. Обожал её стоны, гордился каждым её оргазмом. Он учил её любить себя. И радовался, как сумасшедший, когда Альда однажды перестала страдать и сама подставила для поцелуя ногу со шрамом-змеёй. Это была его личная маленькая победа.

Альда оттаивала, сбрасывала старую кожу, как ящерица, вылетала из кокона бабочкой, преображалась. Счастливые глаза. Чистый смех. Открытая. Счастливая. Его.

Макс уже и не вспоминал замкнутую холодную девчонку, что пришла к нему однажды. Но с другими она держала дистанцию. Не раскрывалась — вежливо-холодная, недоступная, гордая. И этот дикий, невероятный контраст будоражил, заводил безумно: с ним она особенная.

— О чём думаешь? — почти невесомо проводит она пальцами по его волосам, и Макс закрывает глаза, отдаваясь этой очень скромной ласке.

— О нас, — он почти не лжёт, потому что Альда и он для него — знак равенства.

— Да? — тонкие руки обнимают его за плечи. Спиной он остро чувствует Альдину грудь. По телу невольно прокатывается дрожь. Хочется сжать Альду в объятиях, но Макс терпит. Иногда есть границы, за которые ему претит переступать.

Макс кивает. Получает поцелуй в макушку, а затем Альда растворяется в пространстве. Краем глаза он видит, как она устраивается на диване, поджимает по-турецки ноги, кладёт на колени локти и слегка раскачивается, думая о чём-то.

— Не поворачивайся, Макс, — просит Альда, и он подчиняется напряжению в её голосе.

Сразу портится настроение: Макс понимает, что она хочет сказать нечто неприятное. Вместе с этим появляется желание вскочить и запечатать её прекрасные губы ладонью. Пусть грубо, но верно, чтобы тяжёлые слова не упали камнями, не поранили ни его, ни её.

— Помнишь, ты однажды просил рассказать… Не знаю, почему сегодня. Может, готова.

Поначалу он плохо соображает, о чём речь — так не хочется портить вечер. А потом на него накатывает.

Это как испарина, липкий пот, когда становится плохо. Он не может сказать «нет», отсрочить неизбежное. Потому что нужно проговорить вслух самое болезненное. Сам предлагал сделать это однажды, но тогда Альда пошла на попятный.

Макс дёрнулся, желая спрятать Альду от самой себя. Укрыть, уберечь, разделить боль.

— Пожалуйста, не оборачивайся, — та же просьба — тихая, но решительная. — Так мне будет легче. Да и рассказ короткий.

Макс слышит её дыхание. Голос спокойный. Альда говорит короткими фразами, словно фильм пересказывает. Это похоже на взгляд со стороны, но он знает, какого труда стоит ей держать дистанцию, не поддаваться эмоциям, что могут затянуть на самое тёмное дно ужаса, что остался далеко позади, но способен вынырнуть и мучить, если только покажешь свою слабость.

— Это была богемная вечеринка. Я не хотела идти. А Коля настаивал. Говорил, нужно общаться. На самом деле — это возможность засветиться. Там нужные люди. Сейчас я понимаю. Он… всегда стремился иметь подушку безопасности. На всякий случай.

Я плохо себя чувствовала. Простуда. Но на начало вечера не понимала, что больна настолько. Мы поехали на моей машине. Под вечер мне стало совсем плохо. Температура поднялась высокая, наверное. Я могла уехать на такси. Могла забрать с собой Колю. Но он не хотел — всё только начиналось. Тогда я упросила увезти меня.

Он отнекивался. Мне бы не настаивать. Не знаю, что на меня нашло. Я же не знала, что он… не совсем адекватный уже. Лёгкие наркотики. А может, не в них дело. Просто так сложилось. Мы попали в аварию. Ему ничего, а я… на грани жизни и смерти. Высокая температура и сломанные кости. Разрывы тканей и очень долгое беспамятство.

Если бы не Коля, я бы не выжила, наверное. Он всё сделал правильно тогда. Я выходила долго и трудно. Поначалу говорили: ходить не буду. Позже прогнозы стали более оптимистичными. Меня оперировали за границей — у отца связи, деньги.

Но физическая боль не самое страшное. Хуже всего оказалось осознание, что я больше никто. Тело в коляске. Непонятная клякса в пространстве. Маленький покорёженный винтик, которому нет места в механизме жизни. Так я думала и ощущала тогда. Проваливалась во тьму. Разум не справлялся.

— Альда… — голос её дал трещину, осёкся, перестал быть нарочито бесстрастным, и Максу лишь силой воли удалось не кинуться к ней, чтобы спрятать в своих объятиях.

— Всё в порядке. Не надо. Не жалей меня. Я справилась. Ты же знаешь. Нашла силы. Не без помощи. Я… всегда стремилась быть самостоятельной. И в тот период, зависимый и сложный, именно это помогло выкарабкаться. Не упасть грузом на плечи родителей или Коли. Хотя он, наверное, не смог бы. Да и это к лучшему, что я не узнала его с плохой стороны. Он помогал, как мог. Как это говорят, не бросил. По личным причинам, конечно же, а не от большой любви. Как оказалось, я не очень-то была ему нужна. Не виню, не осуждаю, отпустила. Потому что у меня есть ты.

Он всё же не выдержал. Сорвался, кинулся, обнял, прижал к себе. Усадил на колени. Альда прижалась доверчиво. Пальцы её привычно пробежались по скулам, словно узнавая. Будто за эти несколько минут он мог измениться. Но ничего не поменялось. Наоборот. Она стала ближе и роднее. Доверилась полностью, раскрылась до конца.

— Я жалею иногда, что не мог быть рядом, — шепчет в белокурые волосы, касается поцелуями лба и щёк, нежных век с трепещущими ресницами, что щекочут губы. — Но не знаю, не прошёл бы я мимо тебя. Заметил ли, почувствовал бы?

— Сейчас это не важно, Макс, — вздыхает, оплетая руками шею. И от этого становится хорошо. — Теперь ты, — просит еле слышно. Но ему не страшно рассказывать. У Макса даже боли не осталось — так он полон тем, что происходит здесь и сейчас.

— У меня история чуть длиннее, — собирается он с духом. — Я… должен рассказать всё, чтобы ничего не осталось за плечами. Дай слово, что дослушаешь.

Она гладит его плечи. Ободряюще, спокойно, вселяя уверенность, что сможет выдержать. Без слов. Без дурацких вопросов. Его драгоценная Альда. Священное оружие крестоносцев, способное и разить в цель, и быть знаменем нерушимой веры.

И Макс рассказывает историю своей любви — сухо, как полицейский протокол. Без эмоций — они отбушевали. Сейчас он понимает: тогда ему не хватило именно мозгов, холодной головы, но не оправдывал себя, не старался казаться лучше.

Альда слушала, замерев. Руки её так и покоились на шее, но не шевелились, не подавали знаков. Лица её Макс не видел, поэтому не мог понять, что Альда испытывает, но говорить не перестал. Важно рассказать всё, а потом уж они разберутся.

— Это случилось в армии, — подошёл он к главному. — Я получил увольнительную, отправился в город. Мне не хватало свободы. Военного из меня точно не вышло бы. Не тот характер. Нет умения беспрекословно слушаться приказам. Нет, я не буянил и не выделывался — служил, как все. Но внутри так и не ощутил высокое предназначение, когда армию выбирают профессией, становятся членом её семьи. Поэтому я любил увольнительные.

Макс прикасается губами к светлым волосам, закрывает глаза, удерживает вздох. Ему не хочется быть слабым, но он и так понимает, что проиграл Альде по силе духа. Не смог стать сильным, как хотелось бы. Но этот шаг — самое важное, что он должен сделать.

— Не знаю, какого чёрта меня занесло на заброшенную стройку. Она такая… как обломок прошлого, припорошенная пылью и забвением. Недостроенное здание. И никаких ограждений. Наверное, местные жители привыкли и внимания не обращали.

Там играли дети — двое пацанов лет по семь, а третий — карапуз. Года четыре, наверное. Чей-то братишка. И пока эти двое увлечённо играли, малыш забрался повыше. Устроил рёв, испугался. Да и мальчишки струхнули.

Знаешь, мне тогда это показалось игрой. Я большой и сильный. Ловкий и… Я играючи по перилам мостов ходил, трюки делал. По фонарным столбам как обезьяна карабкался. А тут фигня какая-то. Там и высоты никакой толком не было. Для детишек — да. Я туда легко, как по болотным кочкам. Мне даже понравилось. Малыша передал старшим в руки. Назад спускался. А дальше… на край плиты — и всё.

От боли сознание потерял. Ногу придавило. Мальчишек и след простыл, испугались. Не сразу обо мне рассказали — боялись, влетит, что по стройке лазали. В общем, это уже ничего не решало, наверное. Кости ступни раздробило. Если бы сразу, возможно, но не в этом городе… И так далее. А тогда осталось одно решение — ампутация.

Руки Альды дрогнули и прижали его покрепче. И Макс выдохнул. Неосознанно он ждал хоть какого-то знака от неё. И дождался.

— Я не такой сильный, как ты. Не мог понять и смириться. Истерил. Ингу во всём винил. Я ведь из-за неё в армию пошёл. А так бы мамино-папины связи могли бы избавить меня от этого удовольствия. Озлобился, замкнулся, не хотел ни с кем общаться. А дальше ты знаешь. Я словно другим человеком стал. Растерял всё, что было во мне хорошее.

— Всё позади, Макс. И уже не вернётся, — шепчет Альда. Тонкие пальцы снова касаются его скул и щёк. — Пусть уходит, отпусти.

— Я отпустил, правда. Поэтому и хотел рассказать всё, чтобы замкнуть круг. Перестать оглядываться, искать причины и спрашивать: почему? Почему я, почему случилось. Я не знал, как дальше жить. А теперь знаю, вижу, понимаю. Надеюсь, чёрт побери.

— Вот и хорошо, — отстраняется Альда, чтобы посмотреть ему в глаза. Пристальный взгляд, немного тревожный. Нижняя губа закушена почти до крови.

— Что-то не так? — Макс чувствует её настроение и напряжённость.

Альда медлит, качает головой, молчит, а потом всё же спрашивает:

— Ты так сильно любил её, да?..

— Любил, — признаётся честно, и ловит её ладони, сжимает крепко в своих, не давая освободиться. — Посмотри на меня, Альда.

Она вскидывает голову. Натягивает маску. Идеальные черты Снежной королевы — безупречные линии, из которых можно гнуть слово «вечность».

— Нет, не так, — целует её веки, щёки, губы, подбородок, шею. — Ну же, не надо, не прячься. Я поэтому и рассказал тебе всё, чтобы стряхнуть с себя прошлое. Чтобы не было недомолвок и тайн, понимаешь? Больше нет того Макса и тех чувств. Это как в матрице — перезагрузка. Да, старьё никуда не делось, но заняло свою ячейку и пусть валяется. Я тебя люблю, слышишь? Только ты. Никто не нужен.

У Альды поникают плечи, будто из неё выпустили воздух. Судорожный всхлип. Но она не плачет, нет. Прорвалось напряжение. Живая. Настоящая. Снова его Альда. Скромная молчунья, что даже сейчас не захотела кинуться ему на шею, например.

— Ты мои ноги, глаза, крылья. Жизнь моя — ты. Нет никого больше в моём сердце — наполнила до краёв, вытеснила всё ненужное и бесполезное. Не знаю, смогу ли я до конца выразить всё, что чувствую к тебе. Моя Альда. Моя ведь, да?..

— Твоя, — шепчут её губы. Дрожат чуть заметно. — Давно. Но мне бы никогда не хватило смелости подойти или обратить на себя внимание. Так что ничто не происходит просто так.

Макс целует её тонкие ключицы. Укладывает осторожно на спину, накрывает собой. Крадёт её стон, когда задирает футболку и касается языком напряжённых сосков. Прокладывает поцелуи к животу и ниже.

Это как в первый раз — по-особенному, по-другому. Ничего не изменилось. Люди те же, декорации те же, а чувства, ощущения — другие.

— Скажи мне, — шепчет Макс, наполняя Альду собой.

— Люблю, — солнечным зайчиком пляшет признание Альды.

— Люблю тебя, — вторит Макс.

Они бросают единственное слово, как лепестки, до тех пор, пока их не накрывает лавина, океан с тёрпкими брызгами признаний.

— У меня твоё сердце, — выдыхает Макс, целуя переплетённые пальцы.

— Нет, не так, — у Альды очень серьёзное лицо. — У нас одно сердце. Поэтому, будь добр, береги его. Иначе ему не вытянуть двоих. Ведь каждый толчок я слышу. Нам нельзя фальшивить. Ни в танце, ни в жизни, ни в любви.

— Нельзя — значит не будем, — обещает он ей и, устраиваясь поудобнее, думает: люди живут без ног и без рук. Без глаз или слуха. Живут. Но невозможно жить без сердца. Только оно позволяет чувствовать, реагировать, испытывать эмоции. Только оно умеет любить и идти наперекор всем законам природы, всем строгим правилам. Только оно способно разрушать старое и созидать новое. В нём — ключ к счастью. Дыхание времени. Сгусток той самой энергии, что движет вперёд и позволяет идти без ног, ощупывать без рук, видеть без глаз и слышать без слуха. Нужно лишь найти нужную струну и открыть главную дверь.