Глава 16

Мне понадобилась вся ночь, что бы с ужасом осознать: я ведь бежала именно к нему. К моему господину, к тому, кто позволяет себе натягивать поводок, пусть и в «исключительных случаях». Я так бежала к нему, что по дороге растоптала собственную гордость и на острых ветвях оставила разодранное достоинство. Но мне было страшно и одиноко. Одна в непонятном пока мире, без единой опоры. Чудовищное ощущение обнаженности и беззащитности. Но разве это повод бежать к нему? Видимо, да. Мне было стыдно и горько. А еще тревожно, ведь в тот миг поцелуя мне было невыразимо хорошо. До слез, до подгибающихся коленок. Так сладко оказалось стоять, не обнимая и позволяя себя обнимать. Ощущать себя нужной, пусть даже это странная иллюзия, рассыпавшаяся спустя несколько минут, когда он вдруг отстранился и лишил своего тепла. Криво улыбнулся и потрепал по голове. Пытка. Я тону в своей тревожной и тяжелой привязанности. Как низко. Господи, как же Талиса была права. Игнорирующая меня, идущая свободно по дороге вперед. Не стесняющаяся себя, не предлагающая.

Я до боли прикусила щеку, чтобы прийти в себя. И ко мне тут же влетел на руки Бесенок, тревожно рыкнувший. Тоненько так, совсем по-детски. Я запустила пальцы в шелковистую шерсть малыша, новую, едва отросшую. Мой Бесенок, ты прав. Ты единственное, что есть у меня по-настоящему. И только на тебя я имею права опираться, если хочу сохранить самоуважение.

Я наглаживала мурчащего ирлиса и сквозь страх и слезы пыталась составить план. После неудачи у травниц вопрос моего устройства стал еще острее. Да к тому же, у меня хищник на руках. Это сейчас он малыш, ищущий ласки. А что будет потом? Я долго крутила мысли о своей незавидной участи, отыскивая ниточку, за которую могу вытянуть правильную судьбу.

Увы, беспокойный ум лишь неизменно возвращался к событиям прошедшей ночи. Как вели меня ирлисы странными тропами. И, оказалось, напрямик через пустошь, полную каньонов, ущелий и лабиринтов. Туда никто не рискует ходить, кроме зверей, отмечающих собственные тропы. Мои спутники двое суток обходили эти лабиринты днем, а я ночами, влекомая стаей, шла наперерез. И догнала.

Вспоминала, какое облегчение испытала в руках Джантара. Словно домой вернулась. Стыдно признать, но он и есть на сегодня мой дом. И, похоже, нас обоих тяготят навязанные роли. Иначе почему он все время хмурится и так тяжело на меня смотрит?

А после был тягостный разговор. Дежавю. Презрительные взгляды, недоверие. Но теперь я хотя бы понимала ход их мыслей. Они оставили меня в надежном месте, а я, как самая бестолковая девица, покинула травниц и поскакала вслед за Джантаром. В их глазах история о запечатывающем чувства клейме, которое ставят в первый же день, выглядела слишком подозрительно. А я под их холодными взглядами сбивалась с мысли и рассказывала путано, сбивчиво перескакивая с мысли на мысль, не в силах собрать историю в единое целое. Оттого, наверно, все воспринимали меня с моими приключениями хуже, чем могло бы быть.

– Такие доброжелательные. Улыбались нам все время, – хмурился Эйдан.

– Решила, что тяжкий труд не для тебя? – открыто намекала Талиса. – В столице целый бордель есть из сьяринт.

– Какая-то старуха тебе нашептала ерунды, и ты сразу сиганула с обрыва?

– Не какая-то, а Верина.

– Да ладно, сестры нам сказали, что Верина давно умерла, да и не может она быть старухой.

– Она жива, и она очень старая, – упрямо твердила я.

Я очень устала и вторые сутки не ела. И мне не хватало сил, чтобы четко все рассказать. Подступала апатия и горечь. Мне нечем доказать свою историю, а они не видели фальшь в улыбках травниц. Да, скучные, да, невзрачные, но обычно женщины такими становятся до того, как уйти в травницы. Энергичные радостные люди себя не запирают в столь уединенном и отдаленном сестринстве. Джантар молчал, позволяя друзьям терзать меня вопросами.

– Она была такая старая, такая беспомощная. Одноногая и одноглазая. Но единственная из всех настоящая и живая, – в отчаянии прошептала я в никуда. Ее надо спасти оттуда. Но как?

– Одноглазая и одноногая, говоришь? – переспросил настороженно Эйдан и перевел взгляд на Джантара. Тот вздохнул и ушел к сумкам. Вернулся с фляжкой и вскоре протянул мне чашку, на дне которой плескалась жидкость, пахнущая апельсинами и чем-то терпким.

– Залпом пей.

Я послушалась, и горло обожгло густым огнем. Несколько секунд могла только под всеобщие смешки хлопать глазами и пытаться вдохнуть. Наконец жар спустился вниз, а потом разлился по телу бодрящей волной.

– А теперь все заново и ничего не пропуская, – Джантар сел передо мной и взял за руки, захватывая своими глазами в плен.

Тут, словно ветер провел прохладной ладонью ото лба до самого затылка и снял путающую мысли усталость. Аккуратно, скупыми фразами, медленно, словно боялась потерять нить, я рассказала все, что произошло со мной.

Когда я описывала Верину и пыталась вспомнить до мельчайших подробностей, как она выглядела, о чем говорили, – на лицах слушателей недоверие сначала сменилось удивлением и робкой радостью. Но в конце по всем пробежала одинаковая волна злости.

– Мы же за ней вернемся, да? – спросила я

Минуты силы, дарованные обжигающим напитком, заканчивались, и на меня накатывала усталость, от которой все сильнее хотелось закрыть глаза и хоть ненадолго забыться. Все молчали, переваривая услышанное. В их взглядах больше не было недоверия, лишь непонятная мне жестокая грусть. Джантар принес одеяло, укутал меня и уложил около костра, сев рядом.

– Поспи, Николь. Верина сама о себе уже позаботилась.

Я растерянно посмотрела на него, а он отвернулся. Сон уже почти полностью накрыл меня своим тяжелым покрывалом, как на краю сознания мелькнуло ужасная догадка. Бывшей воительнице кинжал был нужен вовсе не для намазывания масла. И мои спутники сразу догадались об этом. Каково услышать, что та, которая в них нуждалась, так и не дождалась. Каково понять, что были так близко к своему товарищу и ушли. Каково знать, что Верине пришлось самой о себе позаботиться и избавить свое одряхлевшее тело от столько жуткого существования. Я беззвучно заплакала, уплывая в тяжелый сон.

***

Джантар смотрел на вздрагивающую во сне Николь и свирепел от собственной беспомощности. Беспомощности, в которой он виноват лишь сам. Не нужно было тащить Николь с собой. Изначально. Оставить в том городе или в селении у подножья гор. Да в любом месте, где у нее был выбор. И не решать за Николь лишь потому, что хотел еще немного подержать рядом с собой тень, вытаскивающую глубоко запрятанные, волнительные воспоминания. Теперь девушка расплачивается за столь эгоистичное желание. После первой волны облегчения, когда он ощутил Николь в своих руках и исступленно срывал поцелуи со знакомых губ, вскоре пришла вторая волна, приносящая злость и тревогу. Белые Земли лишь до этого рубежа были безмятежны и не опасны. А вот дальше…

И как теперь идти, когда на руках столь хрупкая Николь, которая даже держать оружие в руках не умеет. Она не Акина. Черт возьми, совсем не Акина. Джантар скрипнул зубами, бессильная ярость встала комом в горле.

Бойтесь своих желаний? Ведь боги не разбирают, какие желания настоящие, а какие лишь наваждение.

Он позавчера целое дерево срубил. На вечернем привале, в тот день, когда они покинули травниц. Махал небольшим топором, как исступленный. Сказал всем, что мышцы требуют труда, и позволил беспокойному уму и ноющему нарыву в сердце убиться об это дерево. Лишь потом узнал, что, пока он дрался с покорным деревом, Николь сражалась за свою жизнь. Потому что оставил ее вопреки своей интуиции. Сделал все «правильно». Ведь он идет черти куда, где опасность и, возможно, смерть. И не имеет права не идти.

Несколько лет назад его отец выкрал у исшахинов ценный руттер – путеводитель по Белым Землям. И догадка о том, что могущество исшахинов вовсе не от бога, обрела свое подтверждение.

Судя по скупым заметкам, написанным неразборчивым почерком, и полустертым зарисовкам карт, внутри Белых Земель скрывался особый источник, дающий ту невозможную силу, которой так бравируют исшахины. Сложное описание обряда, подробный маршрут, записи о том, сколько избранных не смогло пережить «купание» в источнике. В маленькой книжечке, содержащей детальные наблюдения жрецов, не было ни слова о Боге, ни слова об избранности. Лишь голое научное исследование фанатиков, записи, отметки, отчеты. Все говорило о том, что исшахины просто «делали» себя. А не получали благодать божью с неба. На страницах руттера скрупулезно описывалось каждое погружение в источник и каждая мучительная смерть… Из сотни послушников, допущенных до тайны исшахинов, выживал только один.

Джан с отцом часами изучали пухлую книжицу, заполненную убористым почерком. От страницы к странице менялся цвет чернил, почерк, характер записей, но смысл – нет. В руки жреческого ордена в давние времена попался источник, способный либо многократно усилить черную кровь дракона, либо убить смельчака.

С тех пор Макинсай начал активнее выступать против усиливающейся жреческой власти. Не выдавая главный козырь, который мог и не сработать, он собирал по крупицам истинную картину происходящего. О системах доноса и оповещения, и огромной гильдии разведчиков и шептунов, о тысячи сгинувших послушников, которые, видимо, не пережили очередной обряд.

Джантар знал о работе отца и неоднократно листал руттер, пытаясь разобраться, по каким причинам обряд срабатывал так редко. И вскоре они с отцом пришли к выводу: лишь тот, в ком кровь столь горяча, что в момент «обращения» проступает даже чешуя на коже, способен пережить «купание» в источнике. Отец годами переворачивал архивы и, наконец, в старых отдаленных монастырях нашел упоминание о «пришельце» с неба. О прилетевшем из космоса камне, который обезобразил природу, создав вокруг себя Белые Земли, полные аномалий. Видимо, и источник – один из этих странных чудес, позволяющий зверю стать в разы сильнее, выводя дервина на уровень полубожества. Вот и весь секрет исшахинов.

Когда произошло убийство наследника и арест отца Джантара, Демон сразу понял, что исшахины сделали ответный выпад на активное копание Макинсая Юндая под их власть.

В их стране судить столь важное лицо, как отец Джантара, мог лишь Совет Семи. Теперь, правда, Шести. Ни суда, ни следствия. Теоретически каждый член совета должен был провести свое независимое расследование, а потом выступить на заседании. А после судьба Макинсая будет решаться голосованием. И Джантар, в первую очередь, добился аудиенции у каждого члена совета, кроме исшахинов, ведь те предсказуемо проголосуют за высшую меру наказания: казнь вместе с женой, лишение остального рода званий и имущества. Продажа близких родственников в рабство. То есть полное уничтожение рода. Джантар мрачно усмехнулся – и тогда место в совете снова опустеет. Наверняка исшахины уже подготовили замену из своих.

У реальных членов Совета его ждало горькое разочарование – те даже не пытались расследовать событие. Очевидно подкупленные, они ласково советовали «мальчику» покинуть страну, пока не вышел приказ об ограничении свободы его передвижения.

Загнанному в угол Джантару пришла сумасшедшая идея – дойти до источника и стать исшахином. Особенным, лишенным жреческого влияния, сыном «убийцы», получившим божественное благословение. Исшахинам придется признать невиновность отца, чтобы сохранить иллюзию власти. Боги ведь не могут благоволить сыновьям преступников. Наследник одного из великих родов, получивший силу исшахина, – это ли не козырь, способный изменить ход истории?

Джантар осознавал, что он может и не пережить обряд. Расчеты отца могут быть неверны, или его собственной силы не хватит и все же нужно быть жрецом, осененным ей божьей благодатью. Но других вариантов спасения себя, отца и страны от власти исшахинов на сегодня он не видел. Может, будь у него больше времени и опыт в политических играх, Демон нашел бы иной способ. Но ему, воину, выбранный путь казался самым верным. Джантар почти не сомневался, что все получится, и он вернется к дворцу, полный той силы, против которой у совета не найдется возражения.

Да, только не надо было брать с собой Николь.

Джантар досадливо поморщился и зажмурился. Крепко, до звезд на багровой пелене. Руттер обещал дальше тяжелую дорогу, полную опасностей. И он не хотел к своему чувству вины добавлять еще и смерть Николь. Не сейчас, когда он и сам не разобрался в своей жизни и своих желаниях. А она, сама того не ведая, разрывала его сердце на части, одновременно так похожая на любимую и совсем при этом другая.

А боги определенно смотрят на него свысока: разве возможно, чтобы за столь короткий период свалилось на одну голову такое количество проблем. Теперь еще и травницы с их мутными традициями, сгубившие Верину.

Его верные друзья мрачно сидели у костра и, видимо, корили себя за то, что там, у стен приюта так легко ушли. Да разве можно было не поверить столь убедительным улыбкам травниц? Безмятежные ровные лица, характерные для сестер, давно стали привычными чертами травниц. Никто никогда не искал в том подвоха. Лишь чужачка Николь заметила несоответствие. Да, у Джантара мелькнула смутная тревога, когда он представил эту знакомую с детства маску травниц на лице девушки. Но и только. Они все ушли, оставив там и Николь и, как оказалось, Верину. И теперь вина и злость, словно осколки стекла, лежали на сердце и кололи при любом движении. Вспоминать о Верине было щемяще горько от гордости за нее – она была бойцом. До самого конца.

А Николь пусть спит. И ведь нашла, дошла. Как же невероятно она все-таки вспарывает реальность. Чужая душа, идущая своими тропами. Джантар провел ладонью по щеке девушки, большим пальцем вытащил закушенную нижнюю губу, соблазнительно теперь припухшую. Наваждение. Искушение. Под пальцами пульсировала крохотная жилка на шее. И так хотелось коснуться ее губами, усыпать поцелуями, вызывая ответные вздохи.

Хотелось зарыться носом в ее волосы и втянуть родной и почти забытый запах. Освободить тело от этих одежд, которые скорее дразнили, чем прятали. Прижаться кожей, ощутить ее трепет…

Лучший способ справиться с искушением – отдаться ему полностью, ведь чем больше сопротивляешься, тем глубже погружаешься в свою зависимость. От этой мысли Джантару стало вдруг легче. Он легонько поцеловал Николь и ушел к догорающему костру.