Глава 17

Я остановилась вытряхнуть из обуви набившиеся камни и дорожную пыль. От смутного ощущения, что идти стало сложнее, поежилась и стянула полы жилетки.

И неясно, что тому виной. Спутники ли, мрачные и тяжелые. Или природа, вдруг растерявшая свои теплые краски. Сложно улыбаться тем, кто так искренне мне не рад, и невозможно греться о землю, обернувшуюся колкими камнями и сухим песком. Становилось холоднее. Плодородные холмы, дышащие жизнью, сменились мертвыми нагромождениями камней. Буйная растительность съежилась до одиночных кустиков, равнодушно шуршащих на ветру.

А может, дело в моих ощущениях потерянности? Случайная обуза, не имеющая даже цели. Приблудная, лишняя. Мир перестал обнимать, отнимая чувство защищенности и безмятежности. Но, наверное, так всегда происходит, когда тебя вдруг выпихивают из гнезда, выдавливают из укромного теплого места лишь потому, что настало время взрослеть.

Нет, мне не плохо. Просто я не знаю, что делать дальше.

Короткий утренний сон после долгого ночного перехода внутри стаи лишь ненадолго притупил усталость. И теперь она наваливалась на плечи, забивалась камнями в обувь и шарила холодными руками по спине. Оттого думать было в разы тяжелее, и путные мысли не спешили приходить на выручку.

Спас меня Тахир.

Поймал на дневном привале среди огромных валунов, вдали от всех. Прижал ладонью к холодному боку камня, сковал суровым взглядом и прошипел:

– Привязка завершилась, девочка. Я лично сверну шею твоему Бесу, если ты не научишься с ним справляться.

Боясь вздохнуть, я дотронулась до оплетки на его жилете и едва слышно выдохнула:

– Прошу, научи меня.

Тахир вдруг подался вперед, оставляя между нами неприлично узкое пространство, поставил руки на камень по обе стороны от моего растерянного лица. Огладил сверху вниз взглядом, полным недвусмысленных намеков, и тихо протянул:

– Не слишком ли много долгов ты на себя берешь? А, Николь-у-которой-ничего-нет?

Я в ответ молчала, мечтая разорвать смущающее кольцо его рук. Врезать ему как следует по гадкой улыбке, чтобы стереть самодовольный взгляд. Но он не дотрагивался до меня, не переходил невидимую черту. Сердце колотилось быстро, до слез, я закусывала губы, запихивая подальше собственные ощущения бессилия и злости оттого, что нуждалась в нем. Смотрела на тонкие руны, вышитые красной ниткой по вороту его рубахи, и ощущала дыхание, скользившее по щеке.

– Я хочу, чтобы ты…

Горячий воздух обжег мне ухо. Я сглотнула горький комок, готовая ударить за непозволительные слова.

– …по вечерам пекла свои лепешки.

Он резко отстранился, коротко рассмеялся и ушел. А я стояла, полная смятения и страха, которые скручивались в едкий злой смех: издевался, он просто глумился над самым больным, что есть у меня. Я досадливо пнула ни в чем не повинный цветок, росший из-под огромного валуна. Совершенно не понимала, как с ним разговаривать, не провоцируя и не подставляясь.

Нас никто не видел. Я приложила ладони к пылающим щекам, пытаясь разобраться в том, что сейчас произошло. И через пару минут, смущенная, почувствовала, как свирепое негодование сменяется робкой благодарностью. Знал ли Тахир, что в итоге действительно помог мне? Словно опытный хирург, точным и болезненным надрезом вскрыл нарыв. Он в своей невероятной жестокости оказался прав.

Улыбнулась: у меня есть ирлис, за которого я отвечаю, и умение готовить. Я вовсе не та, у-которой-ничего-нет. И указал Тахир мне на это в начале пути, а не тогда, когда бы стало поздно. Зло, не подбирая выражений, но разве я вправе на это обижаться? Тем более что, кажется, он обещал помочь. Ведь не отказался.

Тахир не шутил. Вечером, когда все занимались своими делами, подошел ко мне и сбросил на колени охапку очищенных прутьев. Я кивнула и под общие внимательные взгляды прошла к поклаже. Вытащила муку и с удивлением обнаружила, что в прошлый раз те приправы, которые добавляла в лепешки, убрала в отделение вместе с мукой. Даже одну баночку с затвердевшим медом. Нежно провела пальцем по восковой крышке – не все из моих сокровищ достались травницам.

Застенчиво улыбаясь, тихо замешивала тесто и смотрела, как догадливый Эйдан готовит угли для запекания лепешек. Внутри меня зрело странное самодовольство, беспричинное хвастовство, в котором я никому бы не призналась – чувствовала, что моя еда другая. Не пустая. Я словно передавала часть себя. Делилась. Оттого безошибочно ощущала, что делать все нужно именно руками. Медленно, ласкающими движениями вплетать тепло и благодарность.

Они же не виноваты, что так вышло. И я тоже. Просто судьба капризна и прихотлива, а мы лишь пылинки, сталкивающиеся в буре перемен.

Напротив меня Рималь под руководством Тахира учился делать стрелы. Рядом с ними Бесенок воевал с рыбой, урча на всю округу. Эйдан расставлял вокруг углей камни, чтобы было удобно выкладывать прутья с лепешками. Талиса едва слышно перебрасывалась с Джантаром шутками и брила кинжалом ему затылок.

Мною овладело странное состояние – смешение злости и нежности, страха и решимости. Я все вложила в тесто, получающееся терпким и острым. Щепотка перца, немного тмина. Почти без сладости, лишь немного крошек каменного меда. И щедро – серой соли.

А потом – тихие звезды, горячие лепешки, душистый чай… и словно болезненная пружина тихонько распрямилась. Уходило напряжение, висевшее между нами. Джантар вздохнул полной грудью и сел рядом со мной. Схватил прут и пошевелил догорающие угли под последней порцией лепешек.

–Как ты поступишь с травницами? – спросила я его.

– Они неприкосновенны указом императора, – мрачно ответил Джантар, – поэтому и думал, что ты там будешь в безопасности.

Интересно, знал ли император, когда подписывал указ, что именно творят сестры в стенах своего приюта? Наверное, знал, просто закрыл глаза. Ведь никто не принуждает идти в травницы, да и сами обители далеко в Белых землях. Джантар рассказал, что доказать противоправные действия травниц будет нелегко, а то и практически невозможно. Ведь на них держатся целые индустрии, от которых зависит благосостояние многих родов.

Тахир показал мне знаком, что пора заниматься.

Приплясывая на холодной земле, я скинула надоевшую обувь и скользнула за ним вдоль валунов, не чувствуя ни сучков, ни колючек.

Он вывел меня на ровную площадку и велел садиться в позу лотоса.

– Позови его.

Я приготовилась крикнуть, но он дотронулся до моих губ пальцем и покачал головой.

– Просто позови его.

Он сидел передо мной на корточках без привычной маски едкого высокомерия. Внимательный, сосредоточенный.

– Знания уже внутри тебя, ты просто не умеешь их брать. Привязка не произошла бы, не умей ты управлять им. Ты альфа. Ты хозяйка. И даже не просто хозяйка, а сосредоточие всего самого лучшего и худшего для него. Ощути связь между вами. Закрой глаза и просто позови.

Бесенок, мой дерзкий малыш грелся у костра и не отзывался. Тахир прав, я совершенно им не управляла. Тешила и ласкала, когда он подставлял свои шелковистые бока. Грелась об него ночью. Но в итоге брала то, что он сам хотел давать.

– Ты задаешь пределы, Николь. Ты указываешь ему границы допустимого. Он еще маленький, и если ты не примешь руководящую роль, он вырастет беспредельщиком. В стае ему давно надавали бы тяжелой лапой, а то и цапнули за загривок. Но теперь ты – его стая.

Голос Тахира, лишенный привычной язвительности, тек по земле и наполнял меня чем-то большим, чем я готова была ощутить. В этой странной случайной точке я пыталась найти не только связь со своим ирлисом, но и с самой собой. Я альфа… И до меня вдруг дошло, что пока я вижу в Джантаре хозяина, к чьей руке идет поводок от моей шеи, мне не стать хозяйкой ни своему питомцу, ни самой себе.

Я звала детеныша, а по щекам текли соленые слезы. И я была благодарна Тахиру, что он ни слова не сказал по этому поводу, лишь дотронулся ладонью до точки ниже моей груди.

– Сила здесь. У тебя уже нет другого выбора. Ты сохранила ему жизнь, значит, обязана научиться. Ты вот здесь. – Он не отпускал руку с моего солнечного сплетения.

Малыш так и не прибежал на мой зов.

– На сегодня достаточно, – раздался голос Тахира, врываясь в мою внутреннюю борьбу.

Я открыла глаза и увидела спину уходящего Джантара. Похлопала себя по щекам и потерла задеревеневшую шею.

– Больно? – спросил меня Тахир.

Я кивнула. Каждая попытка дозваться малыша причиняла мне боль. Видимо, все дело в моем теле, созданном для подчинения, а не для власти. Хотя бы над собой. Я улыбнулась Тахиру, чьи глаза опасно мерцали в сумерках, и ушла к лагерю. Больно – это ведь хорошо. Значит, все делаю правильно, я сношу стены и разрываю лишние связи внутри себя. А слезы – так… ерунда. По-настоящему я бы расстраивалась, если бы ничего не ощущала.

Безмятежно рассматривая звезды, Джантар лежал поверх своего одеяла. Рядом было расстелено мое. Я нерешительно застыла у костра. А как же моя идея держаться от него подальше? Собрав остатки гордости, я решила больше не обжигаться о тяжелый взгляд Джантара, не царапаться невольно плечом о стену между нами, не ждать, не искать крупиц доброты. Решила взять себя в руки и отойти.

Нет ничего глупее, чем через несколько часов с облегчением свернуться у него под боком. А так хотелось. Несмотря ни на что. Большой, угрюмый и надежный. Наверняка приходил убедиться, что Тахир не обижает меня.

Ох, Джантар, не нужно так поступать со мной, мое сердце сейчас слишком уязвимо. Не для того я целый час училась быть хозяйкой.

Я улыбнулась Эйдану, сидевшему на дежурстве, и опустилась рядом. Он счищал готовые лепешки с прутьев и складывал в полотняный мешок, перекладывая листьями.

– Спрашивай, чего уж там. Вижу, как у тебя глаза блестят любопытством.

– Почему у тебя волосы короткие?

Он тихо, чтобы не тревожить засыпающих товарищей, рассмеялся. За короткое время моего знакомства с миром я уже успела заметить, что у большинства людей волосы длинные, минимум, до плеч, а у некоторых коса чуть ли не до пояса. Даже у мужчин. Либо голова наголо бритая. Лишь у Эйдана была привычная для меня простая прическа. Он протянул руку и легонько нажал на позвонок у основания моей шеи.

– Это рубеж, раздел между простыми людьми и благородными. Потому что только знатный человек имеет право казнить себя своими руками и собственным мечом. У всех остальных при наклоне головы должна обнажаться шея. Рабов бреют наголо. Воины в знак того, что отдают себя государству, бреют часть головы. Обычно виски и затылок. И они, кстати, вне зависимости от происхождения имеют право носить длинные волосы, потому что владеют мечом.

– Выходит, Рималь не воин? Кто он?

Эйдан нахмурился и нехотя процедил:

– Он принадлежит Тахиру.

– Он раб?

Эйдан потер лицо ладонями, явно подбирая слова:

– Рималь убил отца Ирдасов, и теперь Тахир должен убить его. Долг крови. Это все, что я могу рассказать.

– Я не понимаю…

Молчаливый мальчишка с вечной улыбкой убил кого-то?

– А Талиса? – все пыталась уложить услышанное в своей голове. Я же видела, как Тахир заботится о Римале. Обучает его. Да он его почти ни на шаг от себя не отпускает. Да и не замечала, чтобы Талиса хоть как-то выражала ненависть к мальчишке. Только снисходительное добродушие. Она, похоже, не любит меня, хотя я ничего плохого ей не сделала.

– Ну, это Тахир, а не Талиса, дал клятву крови на родовом камне найти и казнить убийцу отца.

Я прутом пошевелила тлеющие угли костра. Как же долго мне до понимания этого мира! Тахир учит делать стрелы убийцу своего отца. Надо же! Потом укоризненно взглянула на Эйдана:

– Ты не только не ответил на мой вопрос, но еще и подарил мне охапку новых.

Он усмехнулся и шутливо развел руками:

– Так всегда бывает, когда ковыряешься в чужой душе. Иди спать.

– Бесенок куда-то убежал. – Я тянула время, пытаясь понять, уснул Джантар уже или нет.

Тахир сказал, что при установке связи питомец обычно сразу отзывается на имя. Это как дышать, как собственной рукой пользоваться. Если бы не сутки в стае ирлисов, я бы начала сомневаться, что связь и вовсе есть.

– А что ему тут сделается? – спокойно пожал плечами Эйдан. – Вот после Тумана нужно будет посадить его на поводок, если не научишься держать в узде. Там край свихнувшихся зверей, Беса мигом разорвут. Иди, ты же едва держишься.

Я подошла к своему одеялу, оттащила его подальше от спящего Джантара, улеглась и моментально вырубилась.

***

Эйдан подбросил сухих веток в тлеющий костер. Вскоре по веткам побежало пламя, с радостью пожирая податливую добычу.

Он легко привык к Николь.

Это остальные знали Акину уже взрослой самостоятельной женщиной. И в Николь видели лишь юную версию погибшей: благодаря телу, созданному безупречным и идеальным по вполне понятным причинам, и благодаря поведению Николь, непосредственному, наивному.

И только Эйдан знал, что Акина никогда не была такой. Злобная, расчетливая, острая – девчонка, идущая по головам.

Ее из приграничного городка переправили к двоюродной бабке в столицу, после того как родители и брат-близнец сгинули во время очередного набега. Так по соседству с Эйданом и оказалась эта отчаянная пацанка, с малолетства бегающая с мальчишками по дворам. Раненый в детстве ребенок, который шипами и бравадой скрывал свои шрамы. Лишь Эйдан знал ее насквозь и принимал всю эту колючую взрывную смесь девушки целиком. Акина выгрызала себе место под солнцем, беря лучшее, что только подворачивалось под руку. Вначале был Эйдан, сын кузнеца, самый сильный в квартале. Потом Джантар, самый лучший в академии. Обычно у таких стремительных хищниц путь по мужчинам длиннее, но Акине повезло – она сразу сорвала куш. Выбрала, а потом неистово влюбилась в Джантара. Именно в таком порядке. И даже эту черту Эйдан очень любил в Акине. Лишенный амбиций и желания воевать, он восхищался пробивной силой подруги.

Акина с Талисой потому и сдружилась, что обе одинаково смотрели на мир – как на арену, где идет непрерывный бой. И обе получали наслаждение от схваток. Реальных или ими же придуманных.

Эйдан задумчиво взглянул в сторону спящей Талисы. После смерти Акины с ней у него началась иная дружба. Никто и не знал, сколько злых ночей провела в постели Эйдана Талиса, когда прибегала зализывать очередное поражение. Секс, ничего другого. Вот только он был совсем не против…