Глава 21

Шаг, взмах, удар, отскок…

Увернуться, замахнуться, вогнать, распороть, отшвырнуть…

Взмах, удар, еще и еще…

Отсечь, опрокинуть…

Удар, отскок…

Гремели в голове шаманские бубны, и кипела в венах черная кровь.

Схватка, так похожая на дикий безумный танец, будоражила и распаляла.

Прекрасный танец жизни и смерти, где четверо друзей были идеальным партнерами.

Танец, в котором сливались воедино прошлое, настоящее и будущее, тело и сознание, даруя удивительное состояние единства, не поддающегося словесному описанию.

Все становится одним.

И в центре единого пространства просыпаются драконы.

Шаг, взмах, удар, отскок…

Увернуться, замахнуться, вогнать, распороть, отшвырнуть…

Край, по неведомой причине пропитанный безумной ненавистью, умел быть бешеным и смертельно опасным. Но тщательная подготовка и профессиональный подход превращали передвижение по долине в методичное истребление всех тварей, попадающихся по пути.

В основном встречались верткие и прыткие ящерицы с тройным рядом зубов и эффектным гребнем на спине. Эти красавицы охотились поодиночке, а потому представляли собой легкую, хоть и надоедливую мишень. Главное вовремя их обнаружить.

Сложнее приходилось с дикими собаками. Джантар надеялся, что стаи, обитающие в горах, не сразу почуют чужаков и не откроют на них охоту. Хотя бы в первый день.

Надеялся, да…

Протяжный вой раздался уже через час, после того как они перебрались через Туман – хищники подали сигнал к началу охоты.

Боги любят людские молитвы, а пуще – затаенные мечты. Вытаскивают их на свои огромные ладони, любуются с высоты своего невероятного опыта, а потом исполняют, да так, что начинаешь ненавидеть тот момент, когда о мечте заикнулся. Подарок богов придавливает к земле так, что ни вздохнуть, ни выдохнуть. Вот тебе, человече, от наших щедрот, справляйся.

А если не по нраву богам твои молитвы – то и наказать могут.

Джантар поежился от раздражающего воя. Ему ли не знать, сколь причудливо исполняют боги мечты. Он невольно обернулся взглянуть на Николь…

Такая неуместная в этом мрачном крае и такая решительная! От страха ее руки тряслись, но она делала что должно: ослов стреноживала, чтобы в испуге не сунулись в гущу боя, дополнительный комплект охранок достала и вторым кругом расставляла. Бес поскуливал, но послушно сидел на поклаже.

Убедившись, что все под контролем, Джантар подмигнул Николь и вышел за периметр. Отошел шагов на двадцать, чтобы выйти из зоны отпугивания охранок, и выхватил из-за спины два клинка.

Сзади него в нескольких шагах остановилась Талиса, готовая прикрыть спину ему и Эйдану.

Тахир отыскал широкий валун и забрался на него. Неподалеку пританцовывал, разгоняя кровь, Эйдан с тяжелым мечом.

Николь, закончившая свою часть работы, с удивлением наблюдала, как разминаются и хищно улыбаются в предвкушении схватки воины. Словно рады.

Дюжина собак материализовалась в стремительной атаке буквально из воздуха. Не разбирая, не предупреждая рыком, разъяренные звери с разбегу кинулись прямо на клинки. Тахир, приготовившийся снести первым выстрелом вожака, с удивлением обнаружил, что не было среди желтых псин главаря – стая неслась на них в едином порыве ненависти и злобы.

Что же, не зря прозвали эту долину краем безумных зверей – не существовало никакой логики или природной естественности в поведении хищников на этой земле. Взвинченные, в пелене ненависти собаки источали волны агрессии и лютой жажды крови. Убить, чтобы убить.

Ни грамма инстинкта самосохранения. Спустя минуту от стаи осталась едва ли половина – большая часть собак валялась сломанными чучелами, некоторые бились в конвульсиях, загребая траву передними лапами. Но остальные и не думали удирать. Свирепо скаля пасти, словно бешеные, кидались на четверку воинов в надежде хоть кого-то растерзать, пролить хоть немного чьей-то крови.

Так бессмысленно и жестоко. Через пару минут все было кончено.

И это только первый час в этом краю.

Джантар вытер травой клинки, закинул за спину и развернулся.

Николь, встречающая его у края периметра, вздрогнула и отшатнулась, невольно прижимая ладонь к губам.

Джантар, широко шагающий к ней, словно на стену напоролся, остановился, беспомощно опустив руки. Он даже ладони развернул к ней, словно хотел убедить ее, что не опасен.

Николь столько раз слышала, что они воины, наделенные особенной силой, знала, что внутри каждого живет зверь, вырывающийся на свободу во время боя… но слышать – это одно, а видеть…

Блестевшие чешуйки на висках, красные светящиеся глаза, хищная опасная грация на грани невозможного. Вздувшиеся вены на руках, почерневшие ногти, остатки звериного оскала на лице.

Чужой, лютый…

В воздухе разливался тошнотворный запах чужой смерти. Николь и хотела бы подавить секундный ужас, да не смогла: тот предательски отразился на лице, моментально выстроив между ней и Джантаром стену.

– Джан, – прошептала Николь и сделала шаг к нему, – я не боюсь.

Джантар покачнулся, а потом стремительно смял Николь в своих объятиях.

С ней так легко и так сложно. Вот обнимаешь так крепко – и ощущение, что вместе уже вечность, оттого так и полоснул по сердцу Джантара неприкрытый страх девушки при виде его лица. Конечно, она испугалась, Николь же чужая душа, так мало знающая об этом мире. Но как же сложно было об этом постоянно помнить.

Он вдохнул запах ее волос и не позволил себе даже на секунду расслабиться.

Дня три идти до входа в лабиринты, судя по заметкам руттера. Три дня в этом безумии, в центре которого маленькая Николь. Когда его мир успел так сместиться? Когда она стала так важна?

Только сейчас Джантар осознал, что в его идее искупаться в чертовом исшахинском источнике было нечто отчаянно самоубийственное. Ведь все, что держало его в этом мире, стало исчезать, разрушаться…

А теперь хочется жить.

Он обнял ладонями лицо Николь. Она, улыбаясь, провела кончиками пальцев по вискам, где медленно растворялись чешуйки, и сама потянулась к его губам. Ее поцелуй был сродни глотку чистой родниковой воды. У Джантара аж голова закружилась от того, как быстро остыла черная кровь в его венах, и схлынуло возбуждение от схватки. Он пил эту чистейшую воду ее нежности, наполняясь покоем.

***

Безумие висело в сыром воздухе, звучало в шелесте травы. Ненависть была в низко висящем небе и застывших в поднебесье черных силуэтах птиц. Вокруг царила странная, неестественная тишина.

Черная кровь в венах дервинов бесновалась и требовала вкусить пиршества, разливающегося по долине. Только дай повод.

И поводы подворачивались под руку бесконечно, приводя внутреннего зверя в кровожадное неистовство.

Еще дважды накатывались стаи диких собак с оскаленными мордами.

Во второй половине дня путники наткнулись на стадо мерзких тварей без названия. Безволосые, с серой морщинистой кожей, покрытой бородавками, мелкие, едва ли по колено, они бросались на клинки с тошнотворной настойчивостью.

К вечеру «проснулись» и ящерицы, мерзкие, злобные красавицы – самые непредсказуемые из обитающих здесь зверей. Могли часами скрываться в толще песка, полностью сливаясь с местностью. Проворные и ловкие, они предпочитали атаковать со спины: пропускали путника, а потом взвивались из-под земли и вонзали в беспечную жертву острые, сверкающие, похожие на шила зубы.

Чужаки, осмелившиеся вторгнуться в странную долину, умели драться, любили схватки… Столько лет службы на границе. Но там была понятная задача, шедшая не от бесконтрольной жажды, а от холодного ума: защитить дом, остановить врага. Да и не шли там бои такой непрерывной чередой.

А тут… Сложно назвать происходящее борьбой за жизнь, когда вокруг море ненависти и странное стремление зверей поскорее убиться об острые клинки. Будто им нравилось умирать… По-другому и не скажешь.

Не вызывали такие нападения ни страха, ни ненависти, а потому не было внутренних тормозов. И черная кровь вскипала все быстрее и бурлила все яростнее в венах воинов, поддаваясь безумию, висевшему в воздухе.

Николь уже свыклась с ритмом странного края. Уверенности добавляло стойкое ощущение, что Джантар знает, что делает. Во время передвижения на ослов ставили работающие охранки, позволяя Николь оставаться в относительной безопасности.

В танце ее спутников на этом поле смерти поначалу было нечто завораживающее.

Джантар зверино скалился и крутился с двумя клинками как смерч, сносящий все на своем пути. Внутренний зверь в его внешности проступал отчетливее, чем у остальных. Казалось, будто за секунды он успевал нанести дюжину ударов, беззвучно рассекающих плоть до самых костей.

Эйдан предпочитал тяжелый длинный меч. Взмахивал им, будто с ленцой, неторопливо. Но каждый его мощный удар обрушивался на беснующихся тварей и с тошнотворным хрустом превращал тех в сломанные чучела. А на лице у Эйдана застыла странная улыбка, и лишь опасно блестевшие красные глаза выдавали внутреннее напряжение.

Талиса, двигающаяся позади Эйдана и Джантара, точными ударами кинжала добивала скулящих и визжащих тварей. Николь на секунду почудилось, что та губы облизывает, словно наслаждается…

Тахир всегда оставался чуть в стороне, чтобы держать всю картину боя перед глазами и точными выстрелами сносить особо хитрых и прытких зверей, пытающихся наскочить со спины на Эйдана или Джантара. Лицо Тахира, и так хищное, злое, совершенно не менялось. Лишь в глазах иногда мелькали красные всполохи.

Рималь переминался рядом с Николь и с мальчишеской непосредственностью комментировал каждое изменение в рисунке схватки. Его восторженные выкрики и азартно блестевшие глаза вскоре начали смущать Николь. Чем дальше, тем сильнее всеобщее наслаждение кровью и смертью вызывало внутренний протест. Девушке стало казаться, что во всем этом извращенном самоубийстве зверей был спрятан иной смысл – словно долина пыталась отравить путников, насытить чужой кровью до предела, чтобы… Николь встряхнула головой, пытаясь отделаться от мысли, будто долина пыталась украсть у нее друзей.

***

После очередной атаки зверей, измазанные кровью, теряющие сами себя, дервины садились вокруг Николь и цепенели в странной тишине, успокаивающей взведенные нервы. То, что раньше лишь чудилось… теперь встало со всей очевидностью – в руках девушки была странная магия. Дар усмирять безумие крови и приносить успокоение теплом и светом. Это понимал каждый, но никто бы не осмелился произнести свои догадки вслух. Слишком поразительна была для дервинов та тишина, что воцарялась под сердцем после еды, приготовленной руками Николь. Зверь, рвущийся изнутри в азарте битвы, после ее ладоней расслабленно затихал до новой схватки.

– Как думаешь, почему здесь звери такие… бессмысленно агрессивные? – тихо спросила Николь у Эйдана на вечернем привале, когда тот помогал разливать похлебку по мискам.

– Говорят, что-то намешано в местной воде, – ответил Эйдан и раздраженно пожал плечами.

А потом задумался: разве только местные твари здесь сходили с ума? Он не хотел признаваться вслух, что запах крови становился все слаще, зверь внутри просыпался все охотнее. А когда Эйдан вонзал меч в тело очередной зверюги, наблюдая, как ее покидает жизнь, он сам себя ощущал живым, как никогда раньше.

А потом, в тишине костра, становилось страшно от самого себя. Что за воздух здесь такой жуткий, от которого меняются все внутренние ориентиры?

Не вода здесь отравлена, а сама атмосфера!

Эйдан вскинул на Николь глаза и вдруг со всей очевидностью осознал, что странные реки ненависти словно обтекали ее стороной, не касаясь, не вовлекая. Что воздух, пропитанный ненавистью и жаждой крови, на нее совершенно не влиял. Видимо, причина в ее странном даре.

Эйдану стало не по себе от мысли, что не будь среди них Николь – они бы одурели от крови и бесконечных схваток, потеряв самих себя.

А вечером в двойном круге охранок они пели песни. Чтобы перекрыть звериный вой темных теней, носящихся вдоль дальнего периметра. Учили Николь своим песням, а потом все вместе их кричали, отпуская странное наваждение чужой жажды смерти.

Эйдан любил медвежьи баллады, Тахир – странно мрачные песни, наполненные тоской. Рималь учил Николь колыбельным, что пела его мать.

И все невольно тянулись к Николь, как к чистому ручью…

Все, кроме Талисы…

Талиса же сходила с ума. Ненависть к Николь, тлеющая до Тумана, вдруг заполнила собой все тело до кончиков волос. И словно самостоятельная сущность, смотрела теперь через ее глаза. Талиса сходила с ума от этого чужого взгляда, растущего из ее ненависти, и ничего не могла поделать. Чужой голос нашептывал ей: «Убей, уничтожь, враг». И лишь клятва верности Джантару не позволяла ей взять нож и прирезать мерзкую шлюху во сне.

Раздираемая тяжелыми противоречиями, Талиса отдалялась от компании. И на вопросы Тахира отделывалась пустыми отговорками. Брат. Верный, стоящий за нее горой, идущий за ней и готовый кромсать всех ее врагов – он тоже тянулся к мерзкой дряни. Грелся, словно Николь – чертов очаг, вокруг которого вечерами располагаются мужчины. Ревность душила, а ненависть чужими глазами все глядела и глядела на усталую Николь, что руками готовила еду и одаривала всех улыбками.

Но стоило взять в ладонь горячую лепешку, как чужой голос в голове замолкал, а чужие глаза, терзающие Талису изнутри, закрывались. Исчезали до новой битвы, до новой крови, от которой ненависть снова разгоралась, как костер от свежей порции дров.

Девушка с каждым шагом по краю обезумевших зверей все больше сходила с ума. Она мерзла и горела одновременно.

Во вторую ночь Талиса очнулась от тяжелого сна, почувствовав, что ее словно уговаривают сквозь вязкую дрему:

– Убей, убей, убей.

И не было никакого смысла спрашивать – кого. Она поднялась, схватила кинжал и, не помня себя, пошла в сторону Джантара, в медвежьих объятиях которого пряталась Николь.

Тахир, по счастью, дежуривший в тот момент, скрутил ее и отхлестал по щекам. А потом до утра гладил рыдающую Талису по голове.

– Она же не Акина, – тихо выла ему в плечо сестра.

– Он вряд ли видит разницу. – Лицо Тахира скривилось усмешкой.

Они замолчали. Протяжно выл ветер, по периметру потрескивали охранки, отпугивая зверей от лагеря, плясал огонь в выкопанной яме.