Глава 38

Я не слышу ни единого слова учителя. Смотрю на нее, и вижу ее как будто за бронированным, глухим стеклом. Ее губы шевелятся, а звука нет. Меня лихорадит в прямом смысле этого слова. Чувствую себя как при температуре под сорок. Пару раз я была в таком состоянии и оба раза я попадала в больницу. Мама не могла сбить температуру самостоятельно. Я была маленькой, но отлично помню, как мама нервничала глядя на термометр, обтирая меня влажным полотенцем, ожидая скорую помощь. Ладони холодеют, ногти становятся синими, одновременно с этим меня бросает в пот, на лбу и спине проступает испарина. Живот скручивает острым спазмом, тяну носом кислород, но полноценно вдохнуть не выходит. По телу пробегают острые колики, когда дверь в класс приоткрывается и в кабинет заглядывает Мирослав.

— Ольга Сергеевна, извините за опоздание. Был у врача, — он поднимает руку, демонстрируя учительнице перебинтованное предплечье.

— Мирослав, что случилось? — обеспокоенно произносит она. — Входи, конечно!

— Бродячая собака напала, — Мир проходит в класс, садится рядом с Мамаем. — Шесть уколов теперь придется колоть, — произносит страдальческим тоном. — Четыре шва наложили…

— Какой кошмар! — ужасается преподаватель.

Она еще покачивает головой некоторое время, пока по классу проходится гудящая волна голосов.

Мирослав оборачивается и пристально на меня смотрит.

— Привет, мышь… — произносит одними губами, но так выразительно, что я понимаю его не услышав ни звука.

Сердце то ускоряется, то перестает биться. Живот болит просто невыносимо. Из окоченевших пальцев вываливается ручка, падает на парту и катится по ней, пока не сваливается на пол. Звук выходит невероятно громким. Будто упала не тонкая пластиковая трубочка, а увесистый стальной стержень. На этот звук оборачивается весь класс, учительница тоже обращает на меня внимание.

— Вебер, с тобой все хорошо? — она смотрит на меня пытливым взглядом.

— Да… все нормально, — резко наклоняюсь и подхватываю непослушными пальцами ручку с пола.

Но тут же роняю ее, и она прокатываете под партой, отдаляясь от меня. Пытаюсь достать ее ногой, вытягивая ступню, но впереди сидящая девчонка, имя которой я так и не запомнила, приподнимает стул и словно нечаянно ставит на нее металлическую перекладину, соединяющую ножки стула. Пластик хрустит под ее весом, она делает вид, что не замечает этого.

Отлично! Моя единственная ручка раздавлена. В рюкзаке валяются две половинки сломанного карандаша. Больше ничего пишущего у меня с собой нет.

— Вебер, почему ты не пишешь? — обращается ко мне учительница спустя десять минут.

— У меня нет ручки, — пожимаю плечами, понимая насколько глупо звучит такой ответ для старшеклассницы.

— Но язык, то есть. Попроси у кого-нибудь, — останавливается около моей парты.

Молчу. Просить что-либо у этих людей… Нет, это выше моих сил.

— Дайте, кто-нибудь ручку Вебер! — громко говорит учительница, но ни одна живая душа, даже ухом не ведет. — Неужели ни у кого нет запасной ручки? — грузной походкой учительница проходит между рядами. — Люба! — обращается к Сорокиной.

— У меня нет… запасной, — вжав голову в плечи Сорокина смотрит перед собой.

— Возьми! — Ольга Сергеевна громко шлёпает ладонью на стол ручку, вытащенную из сумки.

Приходится встать с места.

Я что, зверушка какая-то⁉ Почему они смотрят на меня, как на какую-нибудь рептилию, с любопытством и отвращением одновременно.

— Живей, Джерен. Что за день сегодня, все какие-то заторможенные?

Дисплей телефона загорается, как только я опускаюсь обратно на стул.

«Я дам тебе право выбора…»

Бросаю взгляд в сторону Мировской парты. Он смотрит вперед. Здоровая рука находится под партой, перебинтованная лежит на столе.

«Выбирай, дать оплеуху Сорокиной или поцеловать Петюна. И то и другое нужно сделать при свидетелях.»

Вижу, как сотрясаются его плечи и плечи Мамая от немого смеха.

Больные…

Отталкиваю телефон от себя. Он вздрагивает очередным сообщением.

«Ну что решила?»

«Пошел на х…й!»

«Думаю, что очень скоро на х…й пойдешь ты! И не на один. Готовься!»

«Оставь меня в покое! Можешь разослать видео всем на свете. Мне плевать,» — ком в горле разрастается до гигантских размеров, чувствую, что задыхаюсь.

Его отец мент. Это инцидент с Волькой мой отец смог замять. Сейчас я понимаю, что если бы Волька написал бы на меня заявление, взял бы в свидетели Кулака, Цыплака и Мухину, то у меня бы были большие проблемы с полицией. Я очень легко отделалась, все могло бы быть гораздо серьезнее. В данном случае меня точно попрут из школы, отец лишит меня содержания, и я пойду работать официанткой в какую-нибудь забегаловку.

А может это выход? Может так будет лучше? Я не хочу находиться среди этих людей. Но все равно мне страшно… Страшно оказаться одной и без финансовой поддержки, сесть на шею пенсионерке, на шее которой и так уже сидит моя инфантильная мать. Она сегодня пошла на работу, ушла из дома на два часа раньше меня, но я уверена, что она долго не продержится. Мама ни дня в жизни не работала, она не потянет тяжелый физический труд, все это дело нескольких дней, максимум пары недель…

Звонок дребезжит настолько громко, что хочется закрыть уши ладонями. Мое тело противится и не хочет вставать с места. От затылка и до самого копчика не позвоночник, а металлический лом. Не двигаясь с места продолжаю сидеть, провожая взглядом выходящих из кабинета одноклассников. Мирослав и Мамай не спешат выходить, когда из кабинета выходит последний человек, Мамай встает из-за парты и идет к двери, выходит в коридор и захлопывает дверь, оставляя меня и Мирослава наедине.

Мир поднимается с места и направляется ко мне. Берет стул и развернув его задом наперёд садится на него, упираясь локтями в спинку. Смотрит на меня ехидным взглядом.

— Что выбрала? — улыбается гадко.

— Я не буду выполнять твои задания. Я тебя не боюсь, — произношу максимально ровным и уверенным голосом, но внутри меня все дрожит и вибрирует.

— Будешь!

— Нет!

Мирослав ухмыляется.

— Ты не в том положении, чтобы вы…ться!

— Травить Сорокину больше неинтересно? Вы нашли новый объект для травли в моем лице?

— Ты сама не захотела вливаться в коллектив. Сейчас бы классно тусила со всеми, но… — он разводит руками, — но ты не захотела становиться частью нашего общества.

— Можно просто оставить меня в покое?

— Нет, ты должна заплатить за это, — он поднимает руку.

— Я заявлю на вас всех. И на девок, и на тебя с дружками. Синяки еще не сошли.

— Не-а, — цокает, — не заявишь. Кстати, как поживает твоя псина? — от его гадкой улыбки сводит скулы.

— У меня нет собаки.

— Я знаю. Я про кобеля твоего соседа. Смотри… как-нибудь проснешься с утра, а его нет.

Внутри все обрывается, сердце снова меня предает, начинает колотиться как заведенное, заставляя меня затаить дыхание.

— Не трогай собаку, — качаю головой из стороны в сторону.

— Я не собираюсь его трогать, но покормить чем-нибудь вкусненьким очень даже могу.

— Пожалуйста, не надо, — голова продолжает совершать отрицательные движения.

— Вот видишь, ты уже говоришь мне пожалуйста, — хмыкает этот урод. — Так кого ты выбрала, Сорокину или Петюна?