Глава 39

Меня тошнит от мыслей, роящихся в моей голове. Не перестаю повторять про себя:

Я не буду этого делать! Не буду! Не буду!

Мир велел мне подняться на третий этаж на большой перемене. Как же отвратительно это звучит «велел», но по-другому ведь и не скажешь.

Я не буду ни чьей дрессированной зверушкой. Понимаю, что за первым выполненным заданием последует, второе, третье… десятое. Мне не отделаться от него никогда. Ведь он нашел мое слабое место.

— Вебер, вот ты где! — поворачиваю голову, наблюдая за тем как в мою сторону косолапой походкой топает Мамай.

До чего же он противный. Здесь вообще нет приятных людей. Даже Колхозник оказался лживой, двуличной тварью.

Молча меряю его взглядом, отворачиваюсь, продолжаю смотреть в окно. Мамай подходит ко мне, останавливается напротив.

— Мир попросил передать тебе, что он не шутил. Я бы не стал кобениться на твоем месте. Вообще-то Сорокина заслужила хорошего леща. Ты думаешь ее кто-то заставлял топтать твою куртку или бросать на пол твою тетрадь? Она только кажется овечкой, поверь… Все ее выходки исключительно ее инициатива.

— Она душевнобольная! — не выдерживаю я. — Не боитесь, что вам прилетит бумеранг за такие выходки?

— Ой, кто бы говорил! Поглядите на нее! Святая… — посмеивается Мамай. — Душевнобольные должны быть изолированы от нормальных людей, а раз уж она живет среди здоровых, то пусть ведет себя адекватно.

— Вас всех нужно изолировать, — выплевываю я раздражённо.

Мамай усмехается.

— Мне жаль тебя, Вебер, не приживешься ты здесь. Забрала бы ты документы пока не поздно, — перекатываясь с носков на пятки, с пяток на носки произносить он, оттопыривая кулаками карманы брюк. — Не хочешь лупить Сорокину, осчастливь Петюна, — едва не хрюкнув от смеха, выдает он. — Прикинь, как он офигеет!

— Я в ваши игры не играю, — отворачиваюсь от него, становясь к нему спиной.

В коридоре очень шумно, пытаюсь абстрагироваться от собственных мыслей вслушиваясь в окружающий меня шум.

— А он ведь тебя спас, — как змей шипит мне на ухо Мамай. — Только подумай, чтобы было если бы не Полунинская шавка. — По спине бежит холод. Чувствую, как начинают дрожать конечности. — Рассказать тебе одну историю? — Отрицательно кручу головой, цепенея от омерзительного чувства страха. — У Мира есть старший брат, лет пять назад он с друзьями вляпался в одну историю. Не буду вдаваться в подробности, чтобы сильно тебя не пугать, но накосячил он прилично. Короче его батя все вывернул так, что он вообще оказался не приделах, а девчонку… ну ту, с которой произошёл весь сыр бор, так ославили, что ей уехать пришлось. Короче, ты очень легко отделалась. Мир отбитый, — качает головой. — Не забывай о том, кто протянул тебе лапу помощи, — шепчет мне на ухо. Меня передергивает от его противного дыхания, обдавшего мою щеку. Инстинктивно вытираю ладонью щеку, словно на кожу попало что-то ядовитое. Мамай хмыкает и отстраняется. — У тебя есть еще десять минут. На третьем этаже в левой рекреации пацаны играют в настольный теннис. Там сейчас почти весь класс. Приходи и ты.

От шума крови стучащей в висках кружится голова. Не проходящая тошнота стоит в горле. Мои движения резкие и дерганные. Мне кажется я наблюдаю за собой со стороны, потому что я больше не чувствую себя собой. У меня раздвоение личности. Та личность, в которой меня большая часть, наблюдает за той, в которой меня почти не осталось.

Мимо меня снуют ученики, шум перемены заполняет пространство, до обоняния доносятся ароматы столовой, и моя тошнота усиливается еще больше. Проскальзываю мимо входа в столовку стараясь не оборачиваться.

Сухое, звонкое «цок, цок…цок», как трель похожая на дробь пулемёта или начинающийся град, стучащий по крыше. За столом стоят двое, я не всматриваюсь в их лица, оглядываю пространство коридора отмечая своих одноклассников. Здесь не носятся и не стоят на головах, как на первом и втором этаже. Здесь хозяйничают старшеклассники. Шумно так же, как и во всей остальной школе, но резких движений не наблюдается. Основная часть собравшихся наблюдает за игрой, остальные рассредоточились небольшими группками по всему пространству. Мир стоит у подоконника, обняв за плечи и притянув к себе хохочущую Виталину. Ее подружки крутятся рядом, Мамай сидит на лавке в углу рядом с кадкой, в которой чахнет полуживой фикус. Уложив голень правой ноги на колено левой, пялится в телефон, не обращая ни на кого внимания. Сорокина что-то зубрит, уткнувшись носом в учебник и забившись в угол. Петюнова нахожу не сразу. Он так же, как и Сорокина стоит в гордом одиночестве, но в противоположном углу. Как будто бы прячется за толпой девчонок то ли восьмиклассниц, то ли девятиклассниц, не знаю… Он мелкий, тощий и самое отвратительное — прыщавый. Желудок каменеет, по пищеводу ползет горечь…

Только бы не блевануть! Только бы не блевануть… — не перестаю повторять про себя, резкими движениями рассекая тяжелый и плотный воздух.

Каждый последующий шаг в его сторону короче предыдущего, стопорюсь в паре метров от ничего не подозревающего Петьки. Глаз цепляется за знакомую фигуру. Колхозник подпирает плечом стену, склонив голову над телефоном. Буквально на секунду он поднимает взгляд на меня и тут же опускает его. Замираю на месте на несколько секунд, разворачиваюсь и несусь, как метеор в сторону Любы.