Глава 4

О чем я только думала⁉ Набираю номер Лешки снова и снова. Щенок, вероятно, чувствует мое присутствие и начинает скулить еще громче.

— Потерпи малыш! Сейчас я что-нибудь придумаю, — давясь слезами бормочу я, пытаясь расковырять разъеденный коррозией угол металлических ворот.

Небольшой согнутый прут арматуры, подобранный мной рядом с соседним гаражом, не сильно помогает мне в этом деле. Мне ни за что не справиться без инструмента. Набираю Гера, но он, как и Лешка не желает брать трубку. Что же делать? Начинаю царапать прутом шов между блоками. Безрезультатно… Лешкин дед строил гараж на совесть.

Жалобный скулеж щенка разрывает мне сердце. Малыш плачет, скребя когтями о ржавый металл.

Серые сумерки давно сменила черная непроглядная тьма. Я раскапываю острым обломком шифера землю около фундамента. Ладонями выгребаю каменистый грунт, но бетонная стена не заканчивается. Кто знает, как глубоко залит фундамент. Мне кажется, я еще никогда в жизни так не рыдала.

Глупая! Глупая! Какая же я дура! Зачем заперла его?

Продолжаю рыть влажную от дождя землю. Щеночек скулит и плачет. Оседаю прямо на гравий, спиной опираясь на холодные шершавые блоки. Всхлипнув, вытираю руки об куртку. Тянусь к телефону. Не успеваю по новой набрать номер Германа. Дисплей загорается… Звонит мама.

Можно попросить колхозника привезти ключ! Мысль прошивает меня словно молния. Не отвечаю на звонок, генерирую в голове варианты решения этой проблемы. У него есть мотоцикл.

Как только попросить маму, передать ему ключ? Как объяснить это? В том, что он мне не откажет почему-то сомнений нет. Телефон перестает звонить. Затихший щенок, странным образом замолчавший ненадолго, вновь подает голос.

Перезваниваю маме, слушаю короткие гудки. Геру пытается дозвониться. Я ведь так и не сообщила ей, что я дома. Скорее всего она звонила мне, когда я была в дороге, но телефон на тот момент был разряжен. Обычно я сообщаю ей, когда прихожу домой, что со мной все в порядке. С третьей попытки, мне удается до нее дозвониться. В трубке тишина.

— Ма! Телефон был разряжен, — пытаюсь говорить, как можно спокойнее, отхожу на несколько метров от гаража. — Из головы вылетело! Я слишком спешила! Тренировка, потом…

— Джерен, — тихо произносит мама, по телу в тот же миг пробегают мурашки.

Молчу… Шестое чувство подсказывает мне, что скоро мама будет дома. Крупные слезы выступают на глазах, чертя две широкие дорожки по щекам. Они словно прокладывают русло, потому что последующие капли катятся теми же путями, обжигая щеки соленой влагой.

— Мам…

— Он умер дочка, — голос мамы звучит сипло и глухо.

Я слышу грохот пульса в висках и вой щенка за тяжелыми воротами гаража. Присаживаюсь на корточки. На миг мне кажется, что я проваливаюсь в пышную пуховую перину. Опираюсь ладонью о холодную землю. Нет… подо мной по-прежнему сырой гравий, и он твердый, а вовсе не пуховый. Я знаю, что она хочет мне сказать, но молчит. Она жалеет, что я не подошла к нему сегодня. А он ведь ждал…

— Мам, мне очень жаль, — шепчу я сдавленным голосом.

— Где Герман? Почему он не берет трубку?

— Он вышел прогуляться.

— Завтра прилетит папа. Я уже сообщила ему.

— Он что пойдет на его похороны?

— Да, Джерри… Мы же семья.

Совершенно не к месту мне хочется усмехнуться, но я сдерживаю себя. Мама очень страдала от того, что ее отец так странно вел себя все эти годы. Я так и не поняла, к чему была вся его принципиальность. Если в старости он не смог держаться своего мнения. Возможно, думал, что всю жизнь будет молодым и здоровым.

Деда съел рак поджелудочной железы. Мама говорила, что это один из самых болезненных и тяжелых раков. Последние два месяца он жил на обезболивающих, которые ему колола мама. У бабушки после Нового года случился микроинсульт, и мама выхаживала их обоих. Только бабушка пошла на поправку, а дед умер. Последние месяцы мама разрывалась между домом и поселком. Мне сейчас немного стыдно за то, что нередко обижалась на нее из-за недостатка внимания с ее стороны. Все закончилось. Теперь она будет дома. Странно, но мне почему-то не хочется этого…

Разговор не клеится мы обе молчим, пока я не выдаю первую пришедший в голову вопрос:

— Когда похороны?

— В четверг, скорее всего…

Послезавтра⁉ Нет… Я не смогу пойти! В голове настоящий сумбур. У меня смотр! Целый день буду занята. В душе нарастает волна негодования. Скулеж щенка на заднем плане, добавляет волнения и раздражения. Как сказать ей, что я не пойду на похороны?

— Ладно… ложись спать. Пусть Герман позвонит мне утром.

Не прощаясь сбрасываю звонок и шествую обратно к гаражу.

— Да замолкни ты!!! — ударяю ладонью о металл покрытый облупившейся краской.

Упираюсь лбом в холодную воротину. Закрываю глаза, прикусываю правую щеку… Отдушина! С обратной стороны гаража есть небольшое оконце, так называемая отдушина, заложенная кирпичом без раствора. Картинка того, как Леха бьет грецкие орехи половинкой кирпича, снятого со стены, моментально рисуется в голове. Направляюсь к задней стенке гаража, протискиваюсь между ней и соседним строением. Это оконце не увидеть случайно. Лешкин дед сделала его незаметным. Меньше чем через полметра стоит соседний гараж, скрывающий отдушину от любопытных глаз. Конечно, при желании обнаружить ее не сложно, но случайному взгляду ее точно не увидеть.

Встав на цыпочки, вынимаю один кирпичик за другим. Отверстие узкое, но других вариантов нет. Если мне удастся пробраться во внутрь, выйдем мы уже через дверь. Конечно, если запасной ключ на замасленном красном шнурке продолжает висеть на своем месте. Прилично ободрав себе ладони и поранив пальцы, мне все же удается подтянуться и пролезть сквозь дыру. Я проделывала это на каком-то адреналине. Совершенно не чувствовала боли от содранной кожи на животе и ладонях. В помещении темная мгла. На улице хотя бы луна бледно светила в небе. Песик бросается ко мне, прыгая на задних лапах, скулит, скребя по плащевой ткани когтистыми лапами.

— Тише, тише… — пытаюсь угомонить его.

Телефон лежит в рюкзаке на улице. Сейчас бы он мне пригодился. Наощупь обследую стены в поисках запасного ключа. Щенок продолжает прыгать вокруг меня, поскуливая. Наконец заветный шуруп, вкрученный между блоков, находится. Перетираю в пальцах промасленную тесемку. Ключ на месте. Словно гора падает с плеч. Нащупываю замочную скважину и вставляю в нее ключ. Пес лижет мне левую руку, будто не помнит, кто его сюда заточил. Под скрип отворяющейся двери вдыхаю ночной прохладный воздух. Обматываю поводок вокруг ладони, делая его немного короче. Выхожу на улицу. Щенок радуется, подпрыгивая и скуля. Запираю дверь, подсовываю ключик на прежнее место ключа, оставшегося в деревне. Подбираю рюкзак и, потянув путающегося под ногами щенка, направляюсь домой. Уже около подъезда вспоминаю, что не заложила отдушину кирпичами. Возвращаться не буду, я совершенно без сил. Нужно покормить собаку. Да я и сама буквально валюсь с ног.

Германа дома по-прежнему нет. Песель клацает когтями по паркету прихожей, осматриваясь по сторонам и поскуливая. Его радость от освобождения прошла. Он явно надеялся увидеть хозяйку. Бросаю взгляд на настенный часы. Почти час. Затем устремляю взгляд в зеркало. Я еще никогда не была такой чумазой. Спутанные волосы висят сосульками вокруг лица. По щекам тонким слоем размазана грязь, изборождённая ручейками от слез. Глаза красные и воспалённые. Оборачиваюсь на входную дверь. Пес сидит спиной ко мне, устремив взгляд на выход. Иду на кухню, достаю миску и насыпаю в нее корм, который купила сегодня. Ставлю его перед ним. Песель не двигается с места. Я надеялась, что он набросится на еду, но этого не происходит. Он начинает тихо скулить, не так, как в гараже. Там он скулил громко и звал на помощь. Сейчас он скулит тонко и жалобно. Присаживаюсь на пол напротив него.

— Ты тоже не хочешь быть рядом со мной? — спрашиваю у него.

Вой продолжается. Сама не понимаю как, начинаю подвывать ему. По новой, утирая вмиг ставшие влажными глаза. Он скулит, а я плачу. Ничего не могу с собой поделать. Реву и не могу успокоиться. Наревевшись вдоволь, бросаю взгляд на часы. Мы уже полчаса как дома. Хватит! Я израсходовала весь лимит слез на ближайшие годы. Больше я не буду плакать. Иду в ванную и умываюсь. Переодеваю испачканные штаны и куртку. Собираю волосы в хвост, пониже натягиваю бейсболку.

— Ну пойдем… отведу тебя к хозяйке, — отмыкаю дверь и вывожу щенка.

Подхватив тяжёленькое тельце на руки, набираю номер квартиры Мурзиной на домофоне. В голове мелькает мысль. Притвориться, что я его нашла? Нет… Она не поверит. Признаться, во всем? Нет! Станет только хуже. Щенок отзывается громким лаем на ее голос. Быстро привязываю поводок к лавке около подъезда, треплю напоследок его за холку и убегаю.

— Я уже сказала тебе, что не могу пойти! — повысив голос заявляю отцу.

Он не приехал. Не может приехать! Как же⁉ Зачем тогда наобещал маме? Хоть Герман немного очухался. Помогал ей с оргонизацией похорон. Я в этом деле была абсолютно бесполезна. Да и желанием участвовать в этом, признаться честно, не горела. На утро я не пошла в школу, весь день провела на стрельбище. Нина Федоровна ругала меня за пораненные руки. Пришлось наврать с три короба, что упала с велосипеда. Поездку в Словакию я уже пропускаю. Отец отказался финансировать ее из-за проблем с аттестацией в школе. Но поездку в Москву я пропускать не собираюсь. Сегодня смотр и похороны, на которые я не пойду.

— Он мне никто!

— Он отец твоей мамы! Сделай это ради нее!

— Почему ты не приехал?

— Джерен! У меня работа, я не могу ее оставить!

— Даже ради семьи?

— Ради семьи я пашу как проклятый! Все что у тебя есть, куплено на мою заработанные деньги!

— Скажешь если бы он тебя принимал, и вы бы были в хороших отношениях, ты бы тоже не приехал?

Секундной паузы мне хватает понять, что работа подвинулась бы в этом случае.

— Ты не пустил меня на чемпионат! У меня остался всего один шанс поучаствовать в этом сезоне в крупных соревнованиях, и я не собираюсь его упускать!

— Если ты не подтянешь учебу. Ни о каких поездках не может быть и речи.

— Подтяну!

— Джерен, съезди хотя бы на кладбище, поддержи маму.

— Если получится.

— Почему ты такая?

— Какая?

— Черствая…

— Папа, я хотела поговорить с тобой о Германе, — намерено увожу разговор в другую сторону.

— Потом Джерри, мне сейчас некогда.

— Пару минут меня послушай!

— Некогда Джерри, вечером позвоню.

Мама на меня обижена. Герман тоже смотрит осуждающе.

— Что? — выпаливаю я глядя на брата.

Он лишь покачивает головой, кривя разочарованную физиономию. Мама плачет в спальне. Она хочет забрать бабушку к нам, но та отказывается. Говорит, что не сможет жить в квартире. Да и моему отцу это вряд ли придётся по душе.

Гер осушает очередной стакан воды и уходит к себе. Я, подтянув колени к груди, сижу на диванчике на кухне.

Меня отобрали на соревнования. В июне будут двухнедельные сборы. Мне нужно себя показать. Я на хороших позициях, но далеко не на первых. Впереди меня три человека. Нужно много работать, чтобы их обойти. В школу собираюсь с особой тщательностью. Я решила немного сбавить свой гонор. Переписала два сочинения, написанные для меня Лизкой Балобановой. Мне жутко не хочется выглядеть поверженной в глазах одноклассников. В конце концов, выглядеть это будет максимально глупо. Но я выкручусь. Они все такие лошки, что навешать им лапши не составит труда. К тому же все только выдохнут… Пора заканчивать забастовку. Я слишком сильно хочу поехать на соревнования. А если она не поставит мне удовлетворительно, и я не буду допущена к экзаменам, про лук и стрелы я могу позабыть навсегда. Отец считает, что девять классов окончить мало. Я должна перейти в десятый, а после одиннадцатого поступить в универ. Мне придется выполнять эти условия. Я не собираюсь учиться, мне просто нужно дождаться восемнадцатилетия. А потом я могу лететь в Дрезден. Он не сможет меня не отпустить. Отпустит, куда он денется. Он сам обещал мне в детстве, что если я захочу, то буду жить в Германии. Я была там трижды. Отец возил нас с Германом познакомить со своей семьей, и после два лета подряд я проводила у бабушки Фриды.

— Ты быстро сдулась, — хмыкает Кулак.

— Я не сдулась, я сменила тактику, — вынимаю из сумки тетрадь.

Сегодня у нас нет ни русского ни литературы.

— Вы чего здесь топчетесь? — Цыплаков закидывает руку мне за плечи, тянет на себя.

— Отвали! — отталкиваю его.

— Да вот… Джерри решила за голову взяться, говорит: «Хватит! Повеселились и достаточно. У нас все-таки экзамены впереди.».

— Да, неужели? — ржет Артём. — Не уж-то Джерри переживает за класс!

Вот еще… Цыплаков настоящий придурок. Плевать я хотела на класс. У меня своих проблем хватает. Кто им виноват, что они как стадо тупорылых баранов делают все, что им прикажешь.

— Кого ждем? — позади нас появляется Алина. — Вы опять что-то задумали?

Ну вот только тебя здесь не хватало! Я вообще не собиралась никому демонстрировать то, что я сдалась. Носила бы ей по тихой задания. Она бы рисовала мне тройки. Но по тихой не получилось. Вслед за Алиной к классу подтянулось еще три человека. Всей толпой мы и завалились в кабинет после звонка с шестого урока. Мурзина смерила нас удивленным взглядом, задержав его на мне больше, чем на других. Без лишних предисловий я протянула ей тетрадь с сочинениями. Она молча взяла ее и пролистав, еще раз бросила на меня взгляд. Демонстративно достала из сумки красную ручку и вывела под текстом две жирные двойки. Ребята зашептались. Она закрыла тетрадь и протянула ее мне. Мы смотрели друг другу в глаза еще несколько секунд, прежде чем я вырвала тетрадь из ее рук и вылетела из класса.

— Олеся Юрьевна! — послышался звонкий голос Алины из кабинета. — Вы даже не прочитали!

Что на это ей ответила Мурзина, я так и не услышала. Я вихрем неслась из школы, проклиная эту упертую овцу, возомнившую себя самой умной.