Глава 5

— Джерри, подожди! — Кулак догоняет меня за калиткой школы.

Прицепился, как клещ. В восьмом классе он полгода считал меня своей девушкой. Таскался за мной всюду, приглашал в кафе и кино. Меня по началу раздражало его навязчивое внимание. Но потом я смекнула, что из его ухаживаний можно извлечь неплохую выгоду. И я подумала: «Чего добру пропадать?» Кулак симпатичный и не жадный. Мой авторитет среди одноклассников был и так непоколебим, а тут еще он сам мне на голову свалился. По Кулакову пускали слюни все знакомые девчонки. Не могу сказать, что он уж слишком сильно выделялся внешне. Смазливый, широкоплечий, без отвратительных прыщей, которыми с каждым днем все больше и больше покрывались знакомые парни. На этом его достоинства заканчивались. Хотя нет… Есть у Кулака один козырь в рукаве. Костя — мажорчик местного разлива. Его отец держит несколько продуктовых магазинов в нашем районе, мама — руководитель танцевальной студии, в которую не попасть с улицы без знакомства. Меня устраивал статус девушки Кулака ровно до того момента, пока он не решил перевести наши отношения в горизонтальную плоскость. Нашел шлюшку! Придурок… Целоваться с ним было более-менее сносно. В конце концов, все девчонки из моего окружения только и обсуждали с утра до ночи свои любовные похождения. А мне даже сказать было нечего. Я, как обычно, прикрывалась маской безразличия, изображая из себя все знающую и все попробовавшую. А по факту до пятнадцати лет я даже не целовалась ни с кем ни разу. Вот с Кулаком и попробовала. На самом деле удовольствия в этом деле мало. Не понимаю, откуда столько ажиотажа вокруг этого процесса слюнообмена. Но для закрепления статуса крутой девчонки продемонстрировать свои навыки на глазах у какого-нибудь престарелого синего чулка было необходимо. Вот я и закрепляла время от времени этот статус в коридорах школы на радость Кулаку.

Он плетется за мной следом, а я дико киплю от злости. Кулак знает, что меня сейчас лучше не трогать, но все равно не оставляет меня в покое.

— Костя, свали по-братски, — цежу сквозь зубы не оборачиваясь на него.

— Джер, я кое что придумал… Постой!

Не реагирую на его просьбу, не сбавляя шага иду домой. Мне нужно переодеться и бежать в спорткомплекс, некогда мне с ним разговоры разговаривать.

— Да подожди ты! — дергает меня за руку. Вот это он зря… Ему больше нельзя ко мне прикасаться. Костя сейчас рискует обзавестись приличным фонарём под глазом, а может и не одним. — Мурза, сейчас была не права! — выпаливает он, отпуская мою руку. — Ее нужно проучить! Ты к ней пришла с миром, а она плюнула тебе в лицо. Я знаю, как сделать так, чтобы ее как-следует пропесочил директор. Быть может, даже удастся убрать ее из школы. Нам вернут Аксенову, а с Еленой Палной у тебя никогда проблем не было.

Молча смотрю не него. Кулак расценивает мое молчание, как знак согласия слушать чушь, которую он придумал.

— Схема простая, но очень действенная. Нужно взломать ее соцсети.

Я закатываю глаза и развернувшись продолжаю свой путь всем видом демонстрируя, что меня не интересуют его бредни.

— Да постой ты! Это рабочая схема… Пацаны из шестьсот тридцать восьмой так химичку слили. Нафотошопили ей голых фоток и разместили везде где только возможно. Можно даже кинчик какой-нибудь замутить с ее участием. Есть у меня один знакомый умелец, он такие штуки мастерит. Я могу договориться с ним…

— Кулак, иди письмо Онегина учи, нечего хренью всякой заниматься.

— Джер, я тебя не оставлю! Разве я могу сидеть сложа руки глядя на дичь, которую она творит.

— Костик, иди домой! — треплю его за плечо. — Я ценю твою преданность, но пора заканчивать. Не вижу смысла бороться с ветряными мельницами. Мне нужны эти тройки. Нет смысла продолжать эту войну. Сделай одолжение, напиши в классном чате, что забастовка окончена, пусть все как следует подготовятся к литературе.

— Неужели ты проглотишь ее оскорбление?

— Нет, конечно, — рисую едва заметную улыбку на лице.

— Значит нужно продолжать ее игнорить и кошмарить!

— Мурза сама уйдет из школы.

— Что ты задумала?

— Ничего… Не бери в голову, Кость. Иди учи стихотворение. В понедельник она должна охренеть от того, как сильно мы любим Пушкина.

— Джерри… Ты, наверное, переутомилась, — морщит нос Кулак.

— Костя, хочешь помочь мне. Готовься к литре. У тебя два выходных впереди. И всем нашим скажи, что так нужно. Пусть все подготовятся, особенно Голиков и Цыплаков. Они могут начинать готовиться прямо сейчас.

— Гонишь, что ли? — посмеиваясь говорит Костик.

— Мне некогда. Ты меня задерживаешь! Пока, — чмокаю офигевшего Кулака в щеку. Пусть порадуется, дурачок. Мне очень нужно, чтобы они все подготовились, как можно лучше. Посмотрю, как она будет ставить двойки тем, кто вчера открыто высмеивал ее старушечью блузку, исписывал и изрисовывал парты и стены в ее кабинете, кто прогуливал ее уроки и делал всякие мелкие пакости. Детский сад конечно: клей на стуле, дохлая мышь на столе, муха прихлопнутая журналом, залепленный жвачкой замок, ее очки залитые краской и прочая ерунда, которой балуются Голиков и Цыплаков, вероятно воруя идеи у пятиклашек.

Мозг, занятый этими мыслями не успевает дать сигнал ногам, что им следовало бы повернуть на Ленина. Я сто лет не ходила по Профсоюзной. Останавливаюсь, раздумываю пару секунд, но не поворачиваю назад, а делаю уверенный шаг вперед, еще один шаг, потом второй третий… Быстрым шагом прохожу ледовый дворец, даже не скосив на него взгляда. Удивительно, но я ничего не чувствую. Раньше, мне достаточно было лишь издали увидеть здание ледового и мое сердце наполняла жгучая боль и обида. Последние пару лет я по привычке обхожу его другой улицей. Пора прекращать удлинять себе путь. Все закончилось! Рана отболела и зарубцевалась, теперь у меня есть лук и стрелы, все что осталось в прошлом, пора уже придать забвению. На этой мысли, голова сама совершает движение, и я все же бросаю беглый взгляд на место, которое столько лет было моим основным пристанищем. По началу любимым, а со временем ставшем мне ненавистным.

Меня поставили на лед в три года, я должна была осуществить мамину мечту детства и стать фигуристкой. В школу я пошла в восемь, существенно перегнав своих одноклассников в росте, но не в развитии. Полноценно читать, я научилась к концу второго класса, с математикой вообще была труба. Я со слезами на глазах зубрила таблицу умножения между тренировками, но все равно оставалась одной из самых слабых в классе. Зато в девять лет я считалась самой сильной девочкой одиночницей в нашем городе. Меня тренировал лучший тренер. Елена Борисовна забрала меня у Ксении Анатольевны, когда мне было шесть. Можно считать, что именно в этом возрасте и прошла моя любовь ко льду и конькам. Тренер не взирая на мои слезы лепила из меня чемпионку. И быть может я могла бы ей стать, если бы Елена Борисовна не задумала сделать из меня парницу. Взаимоотношение с предложенным мне партнером не заладились сразу. Сейчас я понимаю, что тренируясь у Трубициной мне не удалось бы избежать участи попробовать себя в паре. Мой тренер тренировала не только меня, у ней была целая команда спортсменов. Одним их них был ее внук. Святослав и помог мне завершить мою так и не начавшуюся толком карьеру. Елена Борисовна видела, что он мне не нравится. У нас не было ни контакта, ни доверия. Мы с трудом переносили друг друга, но тем не менее катались и даже начали готовить произвольную программу с довольно сложными поддержками.

У Святослава были очень слабые руки. По его милости я получила перелом лодыжки со смещением и серьезную травму колена. В тот день я не чувствовала боли, мои глаза были совершенно сухими, лишь щеку жгло от пощечины отвешенной мне тренером. Она считала, что я притворяюсь, потому что не хочу кататься со Святом. Шестнадцатое марта стало последним днем, когда я ступала на лед. Вечером того же дня, я оказалась не дома, а в больнице. Елена Борисовна нисколько не чувствуя своей вины в произошедшем звала меня вернуться. Но во мне все давно уже выгорело и потухло…

Мама тоже умоляла меня надеть коньки. Говорила, что все спортсмены проходят через травмы и превозмогают боль. Без жертв не добиться высоких результатов. Отец приводил примеры великих спортсменов, которые зарабатывали медали будучи травмированными. Но я стояла на своем. Я ненавидела это место, это место украло у меня детство, заставило почувствовать себя униженной и никчемной. Это место подарило мне боль и страдание. Дураки те, кто переступая через себя возвращаются в спорт, который делал их столько лет несчастными.

Как жаль, что украденного детства не вернуть. В школе мне не удалось выбиться в хорошисты, о пятерках даже не могло идти речи. Тем не менее это не помешало мне сохранять позиции самой популярной девочки. Все хотели со мной дружить и общаться. Возможно, былые разговоры взрослых о том, что я будущая чемпионка продолжали действовать на детей. Заставляя их думать, что я круче их и поэтому меня нужно держаться.

Пробелы в знаниях давали о себе знать, и я как ни странно затосковала по спорту. Это произошло довольно быстро. Не прошло и года, как я оставила фигурное катание, я нашла для себя другое увлечение. Родители посмотрели на мою идею стать лучницей скептически. Мама и вовсе приняла это за шутку. Отец сказал, сказал, что оплачивать эту блажь не намерен и мне пришлось вывернуть свою копилку. Благо немецкая бабушка дарила мне на дни рождения деньги. Так что, мне было на что, приобрести свой первый лук.

Я слишком тяжело отвоевывала себе этот кусочек спокойствия и умиротворения, чтобы позволить Мурзе испоганить мои планы на будущее. Только натягивая тетиву и фокусируя взгляд на цели я ощущая самую настоящую эйфорию ни сравнимую ни с чем. Стрела, достигшая точной цели впрыскивает в мою кровь сумасшедшую дозу адреналина. Восторг, который я испытываю не передать словами, его нужно прочувствовать. И пусть внешне я всегда спокойна и уравновешена, в такие моменты в моей голове врываются фейерверки. Я доказала себе и докажу остальным, спорт не обязательно должен нести в себе боль и страдание. Не нужно мучить себя, укладываясь на алтарь несбывшихся желаний родителей. Не нужно страдать ради тренера, который не слышит тебя, а лишь требует, требует, требует… Мне по душе дисциплина и концентрация внимания, а не изнуряющие диеты и движение, движение, движение… до потери сознания.