Глава 6

Каждый человек заслуживает шанса, даже Мурза. Нет, я не собиралась спускать ей ее выходку, но попробовать разрешить наш конфликт миром все же решила попытаться. Теперь все зависит только от нее. Если она будет готова закончить войну, которую сама начала. Я, так уж и быть, наступлю себе на горло. Мне не легко далось это решение. В голове клубились десятки вариантов мести, но я решила остыть и придерживаться плана перемирия.

У меня осталось слишком мало времени. Апрель шагнул за середину. Май пролетит как комета. Папа ни за что не оплатит мне поездку на соревнования, если я провалю экзамены и не смогу перевестись в десятый. У него прямо бзик какой-то по этому поводу. «Или учись, или можешь идти на вольные хлеба! Не захотела добиваться высот в спорте — получи хотя бы образование. Я не собираюсь содержать лентяйку!». Твердит он на протяжении последних трех лет.

И я бы пошла… На самом деле, пошла бы работать. Только, куда и кем? До совершеннолетия мне еще два года, а мечта добиться высоких результатов в стрельбе все еще теплится в моей душе. Я должна доказать ему, что на многое способна, и я докажу это. В конце концов стрельба из лука — это Олимпийский вид спорта. Уверена, что в Германии мне будет проще развиваться в качестве спортсменки. По крайней мере у меня есть надежда на бабушку, она единственная поддержала мое решение бросить фигурное катание. Только она жалела меня и ругалась с папой, говоря ему, что он отнимает у меня детство.

Записав на диктофон отрывок из «Евгения Онегина», всю субботу прослушиваю его раз за разом, силясь запомнить. Я должна его выучить, во что бы то ни стало. Но моя память напоминает мне решето. Все, что я пытаюсь положить в свою голову, просыпается сквозь него как песок, и я раз за разом, убеждаюсь в том, что я глупая и бестолковая. Не могу запомнить простейших стихов! К вечеру субботы, я готова биться головой об стену. Я была уверена в том, что я справлюсь. На деле же, блею себе под нос, что-то невнятное и буквально киплю от гнева на себя и своих родителей.

Тогда, когда дети учили стихи и потешки, я каталась и оттачивала свое мастерство, когда они учили алфавит и складывали слоги в слова, я продолжала кататься. Начальная и средняя школа, словно ластиком стерта из моей жизни и теперь я, вот уже сутки, зубрю без перерыва несчастный отрывок и запинаюсь на десятой строчке. Не могу шагнуть за «Обман неопытной души…». Хоть там и остались уже в буквальном смысле слезы. Нечего там учить! Все легко и просто до тех пор, пока я не захлопываю учебник и не начинаю извлекать из памяти проклятые строчки.

С точными науками дела обстоят не на много лучше. Но здесь, я все же нахожу время на то, чтобы переписать из решебника хотя бы часть домашки. В принципе у меня со всеми учителями относительный мир. Любви они конечно, ко мне не испытывают, но и топить меня не настроены. Есть пара старых дев, которые нет-нет, да пытаются что-то вякнуть в мой адрес, но их быстро утихомиривает Ларионова. Учитель истории и обществознания питает ко мне явную симпатию, и с того момента, как она заняла должность завуча, моя жизнь в школе стала довольно беспроблемной. Я была уверена в завтрашнем дне, ровно до момента появления Мурзиной. С ней даже Анастасия Игоревна справиться не может и разводит руками. «Джерен, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Я бы рада помочь, но Олесю Юрьевну тоже понять можно. Она зарабатывает авторитет, ей нельзя сейчас давать слабину. Поднапрягись немного. Очень скоро она адаптируется и поймет кто есть, кто. Как твои успехи, кстати? Слышала ты в Европу собираешься?». Интересовалась историчка остановившись у дверей учительской. О том, что моя поездка в Европу накрылась медным тазом, говорить ей не стала. О чем с ней вообще разговорить, если она меня не слышит.

Домашняя атмосфера тоже не способствует учебному процессу. Мама все воскресенье ругалась по телефону с отцом. Она заметила странности в поведении Германа и требует, чтобы отец нашел время и приехал домой хотя бы на пару недель. Мысленно строю их диалог, исходя из реплик мамы. Отец снова давит на то, что он трудится на благо семьи, а от нее неблагодарной, только и требуется, что за детьми следить, да воспитывать их. То, что Герман давно не ребенок, это не аргумент для него. Он работает, а мы все пользуемся плодами его труда. Этим он, как правило, ставит точку в любом споре.

— Ма, ты принимала лекарство? — наблюдаю за тем как дрожат мамины пальцы сжимающие чайную ложечку. Забираю у нее ложку и размешиваю сахар в ее чашке. Мама отводит глаза. Поднимаюсь и иду в ее спальню, беру блистер с таблетками, несу на кухню. Кладу перед ней, наливаю в стакан воду из графина. — Ты стала забывать принимать лекарства. Так нельзя, ма. А что если приступ случиться в каком-нибудь общественном месте? Или дома, но ни меня, ни Германа не окажется рядом.

Мама выдавливает на ладонь таблетку. Запивает ее водой.

— Джерри, ты знала, что Герман прогуливает учебу? В пятницу звонили из деканата, оказывается он не посещает университет весь второй семестр.

— Нет, он каждое утро уходил на учебу, — усаживаюсь на диван и по привычке подтягиваю колене к груди, обхватывая их руками.

— Я очень волнуюсь за него. Мне не нравится его поведение. Он стал замкнутым и импульсивным. На любое слово, сказанное в его адрес, реагирует агрессивно. Я не знаю, что делать, дочь… Он вроде бы взрослый парень, но я переживаю за него сейчас, куда больше, чем во времена, когда он был ребёнком. Может поговорить с Лерой? Что там между ними произошло? Ведь все же было хорошо, он был так увлечен этой девочкой. Почему они разбежались?

Я еще какое-то время одним ухом слушаю маму, другим аудиозапись «Евгения Онегина».

— Ты слышишь меня вообще? — мама дергает за проводок, выдирая наушник из моего уха. — Где ты летаешь? Я словно со стеной разговариваю! Джерри, как можно быть такой безразличной? Тебе ни до кого нет дела! — резко встав со стула, мама вылетает из кухни, хлопает дверью спальни.

Герман! Герман! В этой семье есть только один ребенок! Закипаю от ее слов, запихивая оба наушника в уши. Включаю воду и быстрыми движениями споласкиваю чашки, после нашего «семейного чаепития». Ставлю их на сушилку и ухожу к себе. Раскрываю учебник и одновременно с прослушиванием, читаю текст проговаривая его в полголоса.

— Ты реально готовишься к литре? — прилетает сообщение от Алинки.

— Да, — отвечаю, ей коротко убирая телефон. Через несколько секунд телефон начинает вибрировать.

— Джерри! Ты серьезно? Кулак приказал всем учить поэму. Говорит, ты попросила. Ты что реально собираешься проглотить те двойки. Я тебя не понимаю.

— И не поймешь.

— Ну пожалуйста, Джерри! Давай еще побайкотируем ее? Мне что всю ночь теперь не спать! Я думала, что он шутит. Ты зря удалилась из нашего чата. Там такие баталии сейчас идут.

— Мне не интересно.

— Хорошо тебе, а вот мне интересно. Ты футболишь его, а он из кожи вон лезть готов, чтобы вернуть тебя. Он даже заплатить пацанам пообещал если они выучат. Говорит, что это часть твоего плана.

— Какого плана?

— Ну как какого? Твоего! Он сказал, что ты собираешься поставить ее на место. Каким образом никто так и не понял, но выучить нужно обязательно. Джер, можно я не буду? Не хочу, поздно уже…

— Мухина, делай что хочешь, нет никакого плана. Я не знаю, что за интриги там плетет Кулак.

— Ну ты же сама сказала, что ты учишь!

— Ну и что?

— Значит есть какой-то план?

Алина бесит меня! Бесит невероятно! С трудом сдерживаю себя, чтобы не выплеснуть на нее весь негатив концентрирующийся во мне после общения с мамой.

— Алина, выучи третью часть, она поставит тебе трояк и все на этом.

— А ты все выучила?

Сбрасываю звонок, оставляя ее последний вопрос без ответа. В голове каша. Но как ни странно, когда я закрываю учебник, вытаскиваю наушники и начинаю рассказывать. Поэма льется сама собой, слово за словом, предложение за предложением. Сама от себя не ожидая, прихожу в невероятный восторг, от того что читаю стихи не запинаясь. Ловлю себя на мысли, что мне нравится, то что выходит, нравится, как они звучат, даже свой собственный голос мне нравится, и то с какой интонацией мне удается произносить слова, тоже мне очень нравится.

Ставлю будильник на пол седьмого, но просыпаюсь за пять минут до него. Вынимаю учебник из-под подушки и трижды пробегаюсь глазами по тексту.

Я выучила! Я все выучила! Звенит в моей голове мой же голос.

На всякий случай снова втыкаю наушники в уши включаю аудиозапись, иду умываться. Дверь в комнату Гера приоткрыта, заглядываю в щелочку. Брат лежит на кровати на животе. Он в футболке и джинсах. Хорошо, что кроссовки снял, явился вчера во втором часу ночи и под мамины причитания завалился спать, не раздевшись и не приняв душ.

Тихонько приоткрываю дверь маминой комнаты. Пахнет сердечными каплями. Мама спит на боку отвернувшись к окну. Тихонько прикрываю дверь. Готовлю себе завтрак, одеваюсь и не вынимая наушники из ушей выхожу за дверь.

Отвратительный запах бьет в нос, когда Мурза распахивает дверь кабинета. Литература первая, я специально решила прийти под звонок, чтобы ни с кем не разговаривать. Класс толпился у двери, все в буквальном смысле отскочили от кабинета закрыв носы и рты ладонями. Я ровняюсь с толпой, рука инстинктивно поднимается и зажимает нос.

— Фу! Кто там сдох⁉

— Ну и вонь! — слышится из толпы.

— П…ц! Я пошел, — изображая рвотные позывы Голиков кривится, удаляясь по коридору.

— Девятый Б! — спокойным холодным тоном произносит Мурза. — Заходим в кабинет!

— Олеся Юрьевна! — верещат Лика и Настя. — Давайте найдем другой кабинет! Мы ведь задохнемся!

Отвратительный запах через раскрытые двери распространяется по коридору. Вонь и правда ужасная. Может мышь сдохла или крыса?

— Вам больше не удастся сорвать ни один урок! С меня хватит! — чеканит Мурза, настежь раскрывая окно около учительского стола. — Вы срываете урок! — стреляет в меня гневным взглядом. Все понятно. Она уже приписала мне это происшествие. Сто процентов решила, что я поймала самую жирную крысу на помойке и умертвив ее засунула в самый дальний угол кабинета. Балабанова делает шаг в кабинет морща нос от отвращения, ее примеру следует Костылев. — Все оставшиеся в коридоре получат энку! — продолжая сверкать гневным взглядом чеканит Мурза. Подталкиваю в спину Мухину.

— Джерри, это ты устроила? — бормочет себе под нос Алина.

— Что устроила? — будто бы не понимая, о чем речь переспрашиваю ее.

Ну конечно же я! Кто ж еще? Класс почти всем составом заполняет кабинет, в воздухе витает отвратительный запах падали. По кабинету прокатывается волна негодования.

— Ставьте мне энку! — поднимаясь из-за парты говорит Цыплаков, подхватив рюкзак, направляется к двери.

Мурзина заглядывать за батареи, распахивает створки встроенного шкафа, выдвигает ящички своего стола. Не обращая внимание на то, что третья часть учеников скрывается за дверью, а оставшиеся находятся на низком старте. Ее движения нервные и дерганые. Мурза без остановки шарит по всем нишам и шкафчикам.

— Лиза сбегай на вахту, спроси занят ли кабинет музыки? — обращается к Балабановой продолжает исследовать кабинет заглядывая в каждый угол.

Балабанова уносится из кабинета и буквально через пару минут, прибегает обратно с ключом от тридцать шестого кабинета. Оставшаяся часть учеников следуя за Мурзой плетется в другой класс. Алинка о чем-то спрашивает меня, болтает без умолку. Я иду следом за остальными. В ушах только цоканье ее каблуков. Все зря… Зря я потратила два дня на подготовку.

Мурзина начинает опрос по традиции с Лизки, следом идет Волька, а потом по журналу. Жду, когда она назовет мою фамилию, но она ее пропускает. Что это значит? Не хочет ставить мне очередную двойку или оставила меня на десерт. Класс худо-бедно рассказывает свои отрывки, ей не удается скрыть удивление. Всякий раз, когда вместо «не готов» или «не готова» ученик произносит первые строчки, она вскидывает удивленный взгляд на каждого. Кого-то слушает до середины, кого-то почти до конца. Все равно на пятерки в нашем классе способны только двое, и они ответили первыми. Все остальные получают четверки и тройки. Даже Мухина, опустив взгляд в учебник и кое-как прочитав несколько строк получила три. Окидываю взглядом класс и делаю то, чего не делала со времен начальной школы, когда я еще старалась учиться и все успевать, поднимаю руку. Мурза смотрит сквозь меня.

— Открываем учебники на странице двести шестьдесят три, — произносит она.

— Олеся Юрьевна!

— Сегодня мы начнем подготовку…

— Олеся Юрьевна!

— Да, Вебер.

— Вы не спросили меня?

— А ты готова отвечать?

— Ну, раз поднимаю руку, значит готова.

— А я не готова тебя слушать, — произносит она опуская взгляд в учебник.

— Я готовилась!

— В самом деле? — смотрит на меня с пренебрежением.

— Да!

— Ладно, давай! — подходит к моей парте и закрывает учебник раскрытый на «Письме Татьяны».

— Слушаю тебя, не отнимай время у класса, нам еще готовиться к сочинению, которое ты все равно писать не будешь.

— Я к вам пишу…

— Давай сократим? Зачем вы посетили нас… Продолжай!

Смотрю в ее глаза, сверкающие злобой и ненавистью.

— Вебер! Я слушаю тебя. Продолжай!

В голове завывает ветер. Абсолютная пустота… Снимаю рюкзак со спинки стула, закидываю его за плечо, беру учебник с парты.

— Сядь на место! — кричит мне в спину, когда я хлопаю дверью кабинета.