Глава 16. Тим

Пусто, твою мать! Ни намёка. Ни единой зацепки. Я прошерстил её телефон за каких-то полчаса. В нём даже переписка с подружкой есть о неверно данном адресе. Не исключаю, что она может быть липовой, но после того, как я облазил каждый закоулок старого смартфона, эта версия словно натянута на глобус. Ни одного провокационного чата, ни одной фотки в стиле ню. Зато есть очень милые фоточки с каким-то котом и парочка скромных селфи.

В телефоне этой Ани нет звонков с незаписанных номеров. Только от мамы, какой-то Сони и старосты. Но историю вызовов можно же и почистить? Только что-то мне подсказывает: ничего она не чистила. Я поэтому и свистнул её телефон в самый неожиданный для неё момент. Чтобы она не успела замести следы.

Чёрт! Да даже история браузера у неё невиннее девственницы. Через него вели поиск билетов в консерваторию и смотрели варианты подарков на день рождения маме. Маме, блин! Этот телефон — чертовски бесполезный гаджет. Осталось присобачить к нему нимб.

Как и этой блондинке Ане. Такие испуганные глаза у неё. Смотрит на меня с таким выражением, словно дьявола видит перед собой. И выглядит она каждый раз так, будто бы сейчас в обморок шмякнется. Мышь перепуганная. А может, актриса, которой нужно срочно вручить Оскар?

Но ведь её же кто-то запихнул тогда в нашу раздевалку голой? А если она сама всё подстроила? Или я параноик? Да хрен с этим. На кону у меня слишком много. Знал бы, ни за что не подошел бы к этой Ане: ни по пьяни, ни по-трезвому.

Я сижу в машине, стуча пальцами по рулю, и смотрю перед собой на темнеющее от наползающих туч небо над развалинами складов. Да, я параноик. Засуетился, зассал, задёргался. Мне нужно успокоиться. Походу, эта девица действительно по глупой случайности оказалась у нас в клубе. Но тогда ей просто повезло. Судя по рассказу, тогда она попала на дежурство нашего Пахома, сердобольного уголовника с тремя отсидками. Он то котят притащит, то щенков подкармливает. И лучше бы он на этом и остановился. А он притащил эту…

Теперь у меня могут быть проблемы. Если Аня хоть где-то откроет свой рот, то слухи разлетятся со скоростью света. И тогда всё пойдёт по звезде.

Мне осталось всего несколько боёв. И я буду свободен. От всех и всего. От своей семейки и, главное, от своего конченого отца.

Злость тут же расползается по грудной клетке, а ладонь цепляется за руль, сжимая его так, что ощущаю боль в костяшках пальцев.

Из-за этой досужей девки я могу всё потерять.

И именно эта досужая вырастает как из-под земли перед капотом моей тачки. Бесшумно усмехаюсь. Всё-таки пришла. Не решилась идти с доносом к декану. А я думал, что после нашего общения в том коридоре цокольного этажа её путь лежит прямо в отделение кардиологии. Там, в углу, у неё так шарашило сердце, что я бы не удивился, если бы эта Аня брякнулась мне в ноги без сознания в ту секунду.

А сейчас, прижав к груди свой рюкзак, она смотрит на меня своими огромными, широко посаженными глазами через лобовое стекло. Кажется, эта Аня стала ещё бледнее. Интересно, она всегда такая немного пугливая?

Я кидаю ей пригласительный жест, указывая подбородком на пассажирское сиденье рядом. И она послушно семенит к двери машины.

— На! — Сразу же кидаю Ане на колени её телефон, едва она садится справа от меня.

Не переставая придавливать к себе одной рукой несчастный рюкзак, второй она подхватывает свой мобильный, чуть не проскользнувший между коленями вниз. А потом осторожно переводит на меня взгляд.

— Убедился, что я не вру? — спрашивает Аня тихо.

— В то, что ты мне рассказывала, без доказательств мог поверить только тупой идиот, — хмыкаю я.

— Плеоназм, — вдруг ещё тише проговаривает она.

— Чего? — переспрашиваю удивлённо.

Но Аня молчит. Уводит взгляд в лобовое и поджимает бледные-пребледные губы. Теперь я смотрю на её молчащий профиль. И это молчание раздражением прокатывается по моим нервам.

— Что ты сказала? Хватит мямлить, — грубо одёргиваю девчонку.

Она сразу же поворачивается обратно ко мне лицом.

— Тупой идиот — это плеоназм, — вполголоса заявляет она и смотрит. Выжидательно моргает белёсыми ресницами, а я свожу к переносице брови. И к чему это она сейчас? — Ну… — Аня сдавленно прокашливается, — избыточное уточнение, как масло масляное.

Я обалдело таращусь на неё. И не потому, что только что узнал о значении нового для себя слова. Что-то такое я всё же припоминаю из школьной программы…

— Ты сейчас серьёзно? — теперь мои брови «ползут» на лоб. Это что, защитная реакция у неё такая — умничать?

— Что? — Аня вжимается в сиденье.

— Рассказываешь о плеоназмах, сидя в тачке возле заброшенных складов, где в основном нарики тусуются.

— Здесь всё равно центр города. Ты ведь не убьёшь меня, — она произносит это не то утверждая, не то спрашивая.

Разглядываю Аню, кажется, Просветову, сжавшуюся у меня на пассажирском в комок, и мне хочется спросить: она с какой вообще планеты свалилась?

— Ты же видел всё, что есть в моём телефоне, — Аня решает продолжить, пока я молчу. — Теперь ты знаешь, что я не вру. Я правда оказалась там случайно. Меня никто не присылал туда. А потом Петрова… и та раздевалка. Но я никому и ничего не говорила, — и на последней фразе она очень активно, чуть ли не с отчаянием машет головой из стороны в сторону, раскидывая свои белобрысые волосы по плечам.

— И не скажешь, — холодно чеканю я.

— Не скажу. Честно. Можешь не бояться.

От её «можешь не бояться» у меня сводит челюсть. Да чтоб она понимала в этом. Сама создала мне проблемы, а теперь втирает про «не бояться». Хочется треснуть с размаха ладонью по рулю так, чтоб вокруг всё аж задрожало. Но гашу в себе этот порыв. Боюсь, девчонка вообще может здесь с испуга откинуться от остановки сердца.

Я глубоко вдыхаю и чуть склоняюсь над Аней, которая за секунду съёживается на сиденье. Прижимает к своей груди руки: в одной телефон, во второй — многострадальный рюкзак. И почему-то я ловлю себя на мысли, что от девчонки ничем не пахнет. Не ощущаю запаха какого-либо парфюма. Видимо, не зря эта Аня и производит какое-то безликое впечатление.

— Я не боюсь. Просто имей в виду, — не свожу глаз с застывшей Ани, — что любопытной Варваре кое-что оторвали, — перевожу взгляд на её нос, напрочь усыпанный чёткими веснушками. — Если кому-нибудь вякнешь, если решишь и дальше следить за мной…

— Но я не… — чуть ли не пищит Аня.

— Я превращу твою жизнь в ад, — перебиваю её. — Забудь всё, что ты тогда видела. И не вздумай ещё раз туда, — выделяю интонацией это слово, надеюсь, эта любопытная догадается, куда «туда», — сунуться.

Вижу, боится, но вот на меня всё равно смотрит. Беспомощно так. Испуганно. Но смотрит. Не отводит взгляд в сторону. Карие, широко посаженные глаза даже не моргают. Слышу, как Аня судорожно сглатывает:

— Я не планировала.

— Ну и отлично. Ты хорошая, правильная девочка, — цепляю на себя искусственную улыбку. — Сиди за учебниками дальше. Целее будешь, если продолжишь делать селфи с котиками. Поняла?

И аллилуйя! Информация про котиков заставляет Аню хоть немного приобрести адекватный цвет лица. Она кивает, а я зачем-то ещё раз вдыхаю возле неё воздух — ничего, никаких ароматов — и снова откидываюсь спиной на своё сиденье.

Разваливаюсь в нём, подпирая затылком подголовник, а об лобовое стекло уже разбиваются капли дождя.

Ладно. Пора завязывать с этим балаганом. Девка здесь явно ни при чём. Если не на сто процентов, то на девяносто девять точно. Ещё один процент оставлю на чёртову теорию вероятности. Полностью со счетов Аню спишу, когда больше не увижу странных совпадений.

Мне просто нужно быть осторожнее. Никаких лишних контактов. И на всякий случай сейчас потусоваться почаще с пацанами, чтобы ни у кого не возникало вопросов, где я. Выждать время. Три-четыре боя, и всё закончится. А потом…

Мои мысли прерывает тихое ёрзанье рядом. Поворачиваю голову. Аня всё ещё сидит на пассажирском месте. Обнимает рюкзак, сжимает свой телефон.

— Чего сидишь? Свободна, — хмыкаю ей.

Несколько взмахов ресницами, и Аня отмирает. Бросает взгляд за окно машины, по которому вовсю хлещет дождь, и поджимает губы. И только ещё через несколько секунд раздумий тянет ладонь к ручке, щёлкает ей, распахивает дверь и выскакивает из машины прямо под озверевший ливень. Громкий хлопок, и я остаюсь в своей тачке один.

Выпускаю сгустившееся в лёгких напряжение через резкий выдох. Чёрт-те что!

Нажав до упора педаль тормоза, рывком переключаю передачу с паркинга на драйв и, вывернув руль, даю жизнь мотору машины. Пробуксовав, она с мерзким звуком отшлифовывает колёса по гравию и срывается вперёд.

Мне нельзя всё просрать. Хоть эта Аня и оказалась невиннее овечки, буду и дальше держать её на прицеле. Пусть только попробует! Если я узнаю, что она открыла рот… От этой мысли холод стекает по рёбрам в желудок. Я всё потеряю.

Выехав за пределы складов, сразу же встреваю в пробку. Приходится волочиться в горку и наблюдать за дорогой через взбесившиеся на лобовом дворники. И при очередном таком их проезде по стеклу я замечаю уже знакомый силуэт.

Этот же переулок переходит и Аня. Она без зонтика. Скукожившись, ныряет кроссовками в потоки воды на асфальте. Её рюкзак уже перекинут через одно плечо, а белобрысые волосы насквозь мокрые и прилипли к лицу. Да и, судя по виду, одежда так же мокрая насквозь.

Аня перебегает дорогу на мигающий зелёный. Останавливается у пересекающего мою улицу пешеходника с горящим красным светофором. Она застывает под проливным дождём, обняв саму себя руками. Мокрая. Взъерошенная.

От её вида меня передёргивает. Я даже морщусь. Господи, ну какая же она… жалкая! Не удивлюсь, если она ещё и подвывает дождю прямо на этом пешеходном переходе. Как её, такую юродивую, вообще земля носит?

Громкие, продолжительные сигналы недовольных водителей, что выстроились за моей тачкой, возвращают в реальность. Уже давно горит зелёный, и передо мной пусто. Жму на газ, проскакивая переулок, но зачем-то оглядываюсь на Аню ещё раз через боковое зеркало.

Она всё ещё стоит на месте, ладонью проводит по всему лицу, убирая с него мокрые волосы, а проезжающий рядом автобус вдобавок окатывает её водой из лужи.

Почему-то у меня резко саднит в груди. Это полный аут. Тормоз в пол. Сдаю назад прямо на перекрёстке под шквал недовольных гудков соседних машин.

Я останавливаюсь точно напротив мокрой и грязной Ани. Нет. Она реально омерзительно ничтожная, даже убогая. Это жуть как раздражает, но мне всегда было жалко тех самых облезлых котят на улице. Опустив стекло, сквозь зубы цежу ей:

— Садись.