Глава 17

Как ощутить себя просто невероятно беспомощной и жалкой?

Для начала тебя должны запугать, потом нужно пройтись под проливным дождём. Ну и вишенка на торте — быть облитой из грязной лужи автобусом. Хочется ли мне зарыдать от бессилия, стоя прямо на перекрёстке? О! Ещё как…

Но сделать это мне не даёт оглушающий визг тормозов и сигналы машин, наперебой разлетающиеся по улице. А передо мной, перегородив пешеходный переход, появляется уже знакомая чёрная иномарка. Стекло на пассажирской двери быстро опускается, а в приоткрытом окне появляется бритая башка.

— Садись, — грубо бросает Тимур.

Я ошалело хлопаю ресницами, но так и стою на месте, пока по мне чуть ли не ручьями стекает вода. Горин сейчас предлагает вновь вернуться в его машину? Мне мерещится?

— Ну? — глаза Тимура уже извергают искры раздражения. — Я уговаривать должен?

Растерянно сглатываю и оглядываюсь. По улице несутся машины, по тротуару спешат единичные прохожие с зонтами. А я стою под дождём, и зуб на зуб уже не попадает. И самое странное, а может быть, и страшное, что единственное место, где я могу сейчас от него укрыться,— это салон машины Горина.

Но буквально пять минут назад он грозился расправиться со мной.

— Короче, — недовольный бас летит из окна, и тонированное стекло в нём уже поднимается.

Я не знаю, что заставляет меня все же дёрнуть ручку пассажирской двери. Ощущение, что ещё несколько секунд под ливнем, и у меня пойдут сколы по зубам, или слабоумие?

Но я снова сажусь в иномарку Тимура. Господи! Я даже дышать забываю на какие-то мгновения. Здесь тепло, сухо и уже вовсю шумит печка, обдувая горячим воздухом. И ещё меня опять топит в запахе пряного парфюма…

А я вот грязная, и по мне течёт вода. Это сразу же возвращает меня в реальность, когда замечаю капли от своих кроссовок на коврике под ногами и разводы на кожаном кресле.

— Извини. — Я сразу же бросаюсь вытирать продрогшими ладонями мокрые следы вокруг себя. — Я всё сейчас…

— Это натуральная кожа. Ничего с ней не будет, — обрывает меня Тимур. — Куда ехать?

— Западный, — отвечаю тихо, потупив взгляд в панель перед собой.

Тимур одним движением руки переключает передачу, и иномарка на последних секундах зелёного сигнала светофора врывается в поток машин.

Мы едем молча. Я сижу, вцепившись в свой рюкзак, и даже не смотрю в сторону водителя. Единственное, что хоть как-то помогает немного расслабиться, — это тёплые потоки воздуха, окутывающие меня со всех сторон. Но в машине Тимура мне всё равно некомфортно. Сама не замечаю, как носок моего насквозь промокшего кроссовка уже постукивает по полу, и от этого дёргается колено.

— Зачем села, если трясёшься от страха? — вдруг усмехается Тимур.

Ехидно так и издевательски. Моя нога тут же прекращает дёргаться.

— Не трясусь. Просто замёрзла, — съёживаюсь и бурчу себе куда-то в ворот рубашки.

— Я сделаю теплее. — Тимур резко снимает руку с руля и тянется к кнопкам на панели.

— Не надо. — Не менее резко останавливаю его, дёрнувшись к этим же кнопкам.

Но в этой машине мы так близко, что размаху бьёмся друг о друга локтями. От удара простреливает все нервные окончания. И, видимо, не только у меня. Я и Горин одновременно шипим от боли. Решаюсь искоса взглянуть на Тимура. Он морщится, стиснув челюсть, а по салону автомобиля разлетается его недовольный вздох. Да и сам Тимур не излучает ничего, кроме враждебности. Я дышу в этой машине не только парфюмом Горина, но и его раздражением.

— Извини, — обхватив себя за локоть, смущённо шепчу я.

И Тимур лишь немногословно мычит:

— Угу.

Опять в салоне тишина. Едкая и такая колючая, что у меня по коже пробегают волнами мурашки. Особенно когда Тимур прибавляет машине скорости. Он будто бы в шашки играет на дороге, маневрируя из одной полосы в другую. Нам уже пугающе часто сигналят соседние водители. И при очередном таком резком манёвре и внезапном торможении, я не выдерживаю. Замечание само срывается с моих губ:

— Можно же осторожнее.

— Мне есть куда спешить, — ответ Тимура опять с налётом надменности.

И мне вдруг так хочется съязвить. Задать вопрос: «Спешишь людям морды бить?» Я даже рот открываю и набираю воздуха в лёгкие, чтобы взять и спросить, но вовремя останавливаюсь. Захлопываю свою варежку и отворачиваюсь к окну. И так уже наговорилась.

— Давай. Спрашивай, — выпаливает Тимур. — Я же вижу, у тебя зудит на языке.

Но я решаю притвориться, что растекающаяся вода по окну — это очень увлекательная картинка. Отмалчиваюсь на слова Горина.

— Хочешь узнать, спешу ли я в то самое место? — он вдруг сам озвучивает мой вопрос. И сам же на него пытается ответить: — А если да? То будешь читать мне мораль?

— Не собираюсь, — говорю хладнокровно.

— А может, я сейчас спешу в лесок тебя отвезти, как свидетеля, и придушить, — Горин понижает голос.

Я слышу в его интонации всё ту же злобу, но моё хладнокровие это не спасает. Оно стремительно летит вниз от заявления Тимура. Умом понимаю: всё это специально. Он хочет задеть меня. Вывести. Придавить морально. Но ничего поделать не могу. То самое беззащитное во мне заставляет меня же лишь напрячься и смело произнести:

— Если бы не верил, то уже точно вёз бы меня в лес.

— А кто сказал... что мы едем... не туда? — Тимур плавно растягивает свой ответ и так же плавно вдруг уводит машину с широкого и известного мне проспекта в незнакомый прилегающий переулок.

И я подрываюсь на сиденье. Верчу головой в разные стороны, пытаясь всмотреться в пелену дождя на улице, а внутри всё мгновенно холодеет. Я наконец перевожу взгляд на Тимура за рулём. Испуганно смотрю на него, рассевшегося царём у себя на сиденье: ноги широко расставлены, левой рукой подпирает свою полулысую голову, но правой всё равно крепко держит руль, а уголки его губ приподняты в ухмылке. Он понимает, чувствует моё смятение и всячески демонстрирует это.

— Выдохни. Я через этот проулок пробку объезжаю. А то сейчас весь воздух в салоне в себя от страха всосёшь, — ёрничает Горин.

И на несколько мгновений переводит своё внимание с лобового на меня. Мы пересекаемся взглядами. Глаза Тимура полны холода. Он не смотрит ими, а прокалывает. Но от его взгляда злость и ощущение какой-то полной беззащитности перед ним лишь заставляют мою кровь закипать, а дыхание учащаться. Он и правда просто издевается.

— Слушай. Давай просто договоримся, — Тимур отворачивается и неожиданно принимает нормальное положение за рулём. Выпрямляет спину, ухмылка пропадает с его лица, а голос слегка просаживается. — Один раз и навсегда. Я отвожу тебя сейчас домой, и мы больше никак не соприкасаемся. Я тебя не знаю. Ты меня не знаешь. Если кто будет спрашивать о том, что видел нас на той вечеринке, сошлись на то, что я был в очко пьян, неадекватен. Приставал, а ты меня послала. Но ни слова, что ты интересовалась мной из-за татуировки и прочее. Просто забудь всё, что видела. Это всего лишь подпольные бои. Некоторые просто выпускают там пар. А я там, потому что так нужно. — Замечаю, что костяшки пальцев Тимура белеют. — Будешь держать рот на замке — у тебя всё будет хорошо. Усекла? — Тимур снова кидает на меня взгляд.

Он, как дротик, влетает в меня, и я тут же, не задумываясь, киваю. Тимур ещё раз осматривает меня, скромно сидящую рядом на пассажирском, и только потом отворачивается с вопросом:

— На какой улице ты живешь?

И я отворачиваюсь тоже:

— По пути будет торговый центр. Останови там. Я дальше сама дойду. — Сообщать Тимуру свой точный адрес даже под дулом пистолета не стану.

— Я высажу тебя в ближайшем к нему дворе.

И после этих слов машина действительно сворачивает в ещё один проулок, не доезжая до пункта назначения. Тимур ещё несколько минут лавирует на поворотах, светофорах и останавливается во дворе обычной хрущёвской пятиэтажки, стоящей прямо за торговым центром.

Благо эту местность я знаю. Отсюда до моего дома минут пять-семь неторопливой ходьбы. Но я-то надеялась, что меня высадят прямо у дверей ТЦ и я пережду непогоду там, в кафешке. Только кое-кто решил по-своему.

Моя рука тянется к дверной ручке, а взгляд — к Тимуру.

Снова широко развалившись на своём сиденье, он смотрит в одну точку на лобовом стекле. Но всё его напряжение выдают пальцы: они стискивают руль так, что выступающие жилы на тыльной стороне ладоней лишь сильнее подчёркивают чёрные линии татуировок. Горин не поворачивается ко мне, даже когда я щёлкаю замком на двери. Он равнодушно демонстрирует свой профиль.

В салоне машины застывает густая тишина, разбиваемая только ударами капель дождя по стеклу и крыше. А меня на какие-то доли секунды окутывают сомнения: выйти из машины гордо и молча или бросить ему сухое «спасибо»? Всё же довёз...

Но обрываю своё дурное намерение. Никакого «спасибо» Горин не заслуживает. Он хренов псих, занимающийся чёрт знает чем по подвалам старых заброшек. От него нужно бежать и не оглядываться.

Но я смотрю на Тимура, не двигаюсь, не бегу, а в груди ощущаю тяжёлые удары сердца. Скольжу взглядом по каменному профилю его лица, зачем-то надеюсь, что он обернётся и хоть что-то скажет мне. Произнесёт «извини» за то, что уже несколько раз вёл себя со мной омерзительно, по-хамски. Только Тимур будто бы отключился и где-то не здесь.

Ясно понимаю — никаких извинений не будет.

Прижав рюкзак к себе, я дёргаю дверь наружу, рывком выскакиваю из машины Горина и с размаха хлопаю этой же дверью.

За несколько секунд приходится вздрогнуть дважды. От вновь обрушившегося на меня потока холодной воды. И от пронзительного визга шин по асфальту у себя за спиной: машина Горина исчезает со двора.

Я остаюсь одна под проливным дождём посреди облезлых пятиэтажных хрущёвок.

***

Домой я возвращаюсь мокрая до нитки. Только что отоспавшаяся после вчерашнего дежурства мама встречает меня бесконечным оханьем и причитанием. Из моих кроссовок хоть половником воду черпай, с одежды и волос течёт.

Мне приходится врать. Снова. Я сочиняю историю, что поехала на физкультуру, меня застал дождь, пришлось срочно возвращаться домой. А мои порозовевшие от очередного вранья щёки мама принимает за уже начавшуюся простуду и бескомпромиссно отправляет меня греться в ванную.

Я и не думаю сопротивляться. Сейчас мне действительно очень нужно уединение, даже больше, чем горячая вода.

Закинув всю мокрую одежду в стиральную машину, я залезаю в ванну, которая с каждой секундой наполняется водой. Моё голое продрогшее тело погружается чуть ли не в кипяток, но меня всё равно бьёт дрожь.

Подтянув колени к подбородку, я замираю, отрешённо уставившись в затёртый узор старой плитки. Достаю из памяти каждое воспоминание сегодняшнего дня, начиная с момента, когда мой рюкзак стащил какой-то придурок по просьбе Горина. И под монотонный шум воды из крана пытаюсь собрать прыгающие мысли в голове.

Во-первых, у Горина не все дома. Он то принимает меня за чокнутую фанатку, то преследует меня сам, угрожая и запугивая.

Во-вторых, Горин хочет, чтобы я заткнулась и боялась его, но, похоже, боится чего-то сам. Его выдавали побелевшие костяшки пальцев, которые впивались в руль, и напряжённые скулы. Боится Тимур явно не осуждения, если вдруг кто-то узнаёт, что он бьёт морды под аплодисменты какого-то быдла.

В-третьих, как бы там ни было, я решаю, что буду хранить молчание. Я перестану думать о Тимуре, о том, что видела тогда на ринге. Постараюсь забыть тот вечер. Начну уговаривать саму себя больше не задавать самой же себе никаких вопросов. Это всё меня не касается и никогда не касалось.

Я больше не хочу вздрагивать при появлении Горина. Больше не хочу ни от кого шарахаться. Не хочу врать маме и Соне. Я не смогу вечно следить за тем, чтобы не ляпнуть ничего лишнего, и придумывать оправдания, почему пришла домой раньше или почему не отвечаю на звонки и сообщения.

Ну и в-четвёртых, я больше никогда и ни за что не поддамся на уговоры Сони пойти с ней куда-либо. Все наши встречи только у неё или у меня дома. Всё. Нужные выводы я для себя сделала.

А в-пятых…

Из моей груди вырывается тяжёлый стон и теряется в клубах горячего пара. Кажется, я просто задолбалась. Полина, Тимур, Соня…

Я выпрямляю ноги и съезжаю на дно ванны. Задерживаю дыхание, погружаясь всем телом в обжигающую воду. Но стоит только зажмуриться, как в моей голове вспыхивают образы татуированных рук, бритого затылка, чёрной кожаной куртки, крепкой шеи с набитой на ней надписью, блеск крошечной серьги в виде креста, взгляд зелено-карих глаз, пробирающий своей остротой едва ли не насквозь…

И у меня в груди будто бы что-то распирает и тяжелеет, придавливая к шершавому дну ванны.

Глухой звук бульканья воды в моих ушах глушит громкое биение моего сердца.