Глава 23

В моей голове белый шум. Подперев подбородок ладонью, я сижу за партой, рядом Соня, вокруг одногруппники. Идет семидесятая минута первой пары по философии. Преподаватель о чём-то с энтузиазмом машет руками возле доски, а я не в состоянии уловить ни единого его слова.

Прошедшая ночь и это утро заставили меня потеряться в пространстве и времени. Дома мне не удалось прилечь на кровать перед парами даже на несколько минут. Я успела только снять кроссовки, скинуть с себя надетые вчера вечером вещи и закрыть за собой дверь в ванную, как мама уже вернулась с дежурства. Естественно, мне пришлось разыгрывать спектакль, что она застала моё пробуждение.

Я мечтаю сейчас прильнуть головой к поверхности парты, но засну ли? Стоит только прикрыть глаза, как перед ними всплывает скрючившийся на том обшарпанном диване Тимур. Не могу выгнать эту картинку из своей головы.

Я же видела, как каждая мышца его татуированного тела вздрагивала от боли. Видела и всё же не побежала в аптеку за лекарствами. Даже тот листочек с их названием не взяла, оставила дома. Но кого я обманываю? Эти буквы врезались мне в память.

— А Петрова сегодня не пришла на пары, — неожиданно мне в ухо летит шёпотом Сони, а я вздрагиваю.

Настолько ушла в свои мысли, что не заметила, как подруга придвинулась ко мне вплотную, явно намереваясь пошушукаться. Возвращаюсь в реальность и пробегаюсь взглядом по аудитории. И действительно вижу Красно за партой в одиночестве. Надо же, после сегодняшних ночных приключений я и забыла про свои тёрки со звездами ТикТока. Хотя если думать ещё и об этом, то мне так и до дурки недалеко...

— Может, она проспала и придёт потом, — тоже шёпотом отвечаю Соне, поглядывая на понуро уткнувшуюся в телефон Красно.

И тот факт, что Полина действительно может ещё заявиться на пары, во мне не вызывает особых опасений. Я вдруг ощущаю нервную волну, прокатившуюся от горла в низ живота. Мои пальцы неосознанно стискивают шариковую ручку. А вдруг Горину действительно нужны лекарства, а я сижу здесь?

— Ты разве не в курсе? — удивленно фыркает мне на ухо Соня. — То видео из "Подслушано" слили потом в ТикТок. И оно завирусилось. У Петровой массовые отписки, и, кажется, наша мадам в какой-то там ТикТок-хаус не попадает. Видимо, слетели её контракты, — не без ехидства констатирует она.

И Софа что-то шепчет дальше, но слушаю я её опять вполуха. Наверное, мне нужно злорадствовать вместе с Трофимовой, что Полине прилетел бумеранг, только вот всё это кажется каким-то неважным.

Беспокойство всё сильнее охватывает мои мысли. Вдруг я совершила ошибку, увезя Тимура на ту заброшку? Что, если ему нужно срочно в больницу, а я оставила его там? Я ведь могла сделать правильно, а сделала так, как приказал Тимур.

Мне становится душно. Ёрзаю на стуле и дёргаю под партой ногой. Я должна успокоиться. Но даже Соня замечает мою нервозность.

— С тобой всё нормально? — Она слегка дёргает меня за локоть.

— Да, — отвечаю сухо. — Просто не выспалась.

Бросаю взгляд на циферблат часов над доской. До конца первой пары ещё семь минут, и они становятся для меня пыткой.

И, как только заканчивается лекция по философии, я снова вру. Соня смотрит на меня широко распахнутыми глазами, когда я ухожу с занятий, сославшись на внезапно разболевшуюся голову.

***

Иду по уже знакомой тропинке через лесопосадку. За спиной рюкзак с тетрадями, в нём таблетки из аптеки, а в руках крепко сжат телефон. Ну и кто назовет меня рассудительной?

И эта дорожка уже кажется привычной. Теперь не так страшно, и даже слышно, как где-то в кустах щебечут птички.

Пятнадцать минут от остановки, и я уже замечаю знакомые очертания чёрной иномарки. А в распахнутых воротах стоит Пахом. Вокруг него на земле разложены инструменты, а сам он, пыхтя зажатой во рту сигаретой, усердно ковыряется отвёрткой в замке.

Амбал замечает меня, лишь когда я останавливаюсь в нескольких метрах от машины Тимура и слегка прокашливаюсь. Обернувшись, он оглядывает меня с ног до головы. Вытаскивает сигарету изо рта, выпускает клубы серо-белого дыма и взглядом указывает себе за плечо:

— Проходи.

Без лишних вопросов я проскальзываю мимо Пахома в гараж. И даже от сердца немного отлегает. Если Пахом так спокойно занят своими делами, значит с Тимуром ещё ничего плохого случиться не успело.

Дорогу к той каморке прохожу на с каждым шагом становящихся всё более ватными ногах. И, прежде чем войти в дверь, я прислушиваюсь: за ней тишина. Глубоко вдыхаю спёртый воздух, толкаю железное полотно и делаю осторожный шаг вперёд.

По каморке разлетается едкий скрип петель, а я замираю у порога. За несколько часов моего отсутствия здесь ничего не изменилось: старый стол в углу, тусклая люминесцентная лампа на потолке и облезлый диван, на котором лежит Тимур. Его по-прежнему голый торс наполовину прикрыт потрёпанным пледом. Одна рука закинута за голову, вторая согнута и прикрывает лицо. Кажется, Тимура больше не трясёт от боли.

Я ощущаю какое-то облегчение, когда замечаю, как его грудная клетка, расписанная тату-линиями, плавно вздымается. И заодно чувствую прилив смущения. Всё-таки сейчас я нагло пялюсь на полуголое тело Горина.

— Чего замер у порога? — не сдвинувшись ни на йоту, произносит Тимур.

Догадываюсь, что меня приняли за зашедшего в каморку Пахома. Поэтому отвечаю на его вопрос неуверенным:

— Привет.

От моего голоса по Тимуру как ток пропускают. Он вздрагивает и сразу же принимает сидячее положение. Все кровавые следы с его до сих пор немного отёкшего лица исчезли, остались лишь несколько заметных ссадин на щеке, подбородке и слегка припухшей нижней губе. Только глаза всё ещё красные.

— Ты?

— Я, — говорю спокойно и так же снимаю рюкзак с плеча, кладу на его стул и достаю таблетки.— Принесла лекарства.

— Я не просил.

— Меня попросили. Как самочувствие? — интересуюсь, намеренно игнорируя недовольный тон Тимура и его взгляд, направленный точно на меня. Не чувствовать его тяжесть, от которой неожиданно потеют мои ладони, невозможно.

— Нормально, — чеканит Тимур.

Аккуратно выложив все блистеры и упаковки на стол, замечаю лежащий на нём его телефон. Вот чёрт!

— Я забыла тебе сказать, — оборачиваюсь к Горину и виновато жму плечами. — Твой отец вчера звонил уже поздно ночью. Видимо, искал тебя и…

— Ты лазила в моем телефоне? — жёстко обрывает меня Тимур, а лицо его каменеет.

— Нет, — сразу же отрицательно машу головой. — Я видела от него пропущенный на экране твоего телефона. Родители же переживают.

И стоит мне только заикнуться об этом — в глазах Тимура словно молния мелькает. Вижу, как напрягается чёткая линия его челюсти, а желваки дёргаются.

— Принесла что хотела? Теперь вали, — шипит он сквозь зубы.

Это выходит у него так озлобленно и ядовито, что его слова слишком ощутимо бьют по мне. Я застываю напротив Горина и просто хлопаю глазами.

— Что?

— Что слышала.

Ощущаю, как противно свербит в носу, а в глазах жжёт. И в лёгких как-то сразу становится меньше воздуха. Кажется, я опять собираюсь расплакаться. Второй раз за день перед этой хамской рожей? Это слишком. Тимур и хорошие манеры — это понятия, друг друга исключающие, но всему же должен быть предел.

Рывком закидываю рюкзак обратно на плечо и резко разворачиваюсь к двери. Делаю один широкий шаг к выходу, но на этом всё.

Торможу перед дверью. Будто бы я на поводке, и любой мой шаг из этой каморки меня задушит. Сделает мою обиду моей же удавкой, потому что сейчас во мне ничего другого больше и нет.

Я вдруг чётко понимаю: если уйду, не высказав ничего Тимуру, то буду всю жизнь об этом жалеть.

Снова поворачиваюсь к этому хамлу и уверенно произношу:

— А ты ничего мне сказать не хочешь?

Тимур реагирует на мой вопрос своим привычным приподниманием правой брови:

— Например?

— Например: спасибо, Аня, что не дала мне сдохнуть там, под кустом, — одним махом слетает с моего языка.

— А я не звал тебя на помощь, — Тимур склоняет голову, а вялая ухмылка касается его губ. — Это был твой выбор.

Смотрю на него, и стук сердца нарастает в груди. Передо мной сидит человек, который буквально вчера ползал на карачках под кустами, а я на своём горбу тащила это тело почти без сознания, чтобы оно никуда не вляпалось, чтобы не дай бог ничего страшного не случилось. Не сняла это всё на видео, не слила в сеть с каким-нибудь провокационным заголовком. Выслушала гадость в лицо, а потом отвезла его в место, в которое меньше всего хотелось бы возвращаться. Прогуляла пары, потратила свою и без того скромную стипендию на лекарства. А что в ответ? Да, я сама решила так поступить, но чёрт возьми! Неужели эта бритая башка настолько отбитая, что в ней нет и капли человечности? И, наверное, не так уж Тимуру было плохо, если он находит в себе силы говорить гадости.

— Да что с тобой не так? — я не выдерживаю. Слова сплошным потоком вылетают из моего рта без фильтра. — Ты умеешь нормально общаться? Или ты со всеми так? Ведёшь себя как мудак. Ходишь по университету весь такой расфуфыренный: смотрите, какой я крутой! А в боях ты участвуешь потому, что…

Внезапно Тимур поднимается с кушетки. Босой, в странных широких штанах, подкатанных почти до колена, он надвигается прямо на меня. В упор смотрит так, что я неосознанно отхожу назад, пока не подпираю пятой точкой угол стола. Тимур засовывает руки в карманы и становится напротив так близко, что я опять дышу парами ещё не выветрившегося перегара. И вся моя бравада куда-то девается. Говорить всё, что думаю, внезапно пропадает желание. Замолкаю под натиском прямого и пронизывающего взгляда.

— Договаривай. Я слушаю, — Тимур хмыкает мне в лицо.

И всё то едкое, что так хотелось высказать в его охамевшую рожу, превращается в какое-то глупое прошение:

— Ты бы мог просто из вежливости сказать мне «спасибо». И язык твой не отвалится, — говорю тихо, смотря прямо в зелёно-карие зрачки Тимура, окружённые красными нитями лопнувших капилляров. А в глубине его глаз ничего, кроме холода. И этот холод заставляет моё сердце стучать быстрее.

— Спасибо, — летит хриплое с разбитых губ Тимура.

Его «спасибо» такое колючее, неуютное. Всё, что я слышу в его благодарности, — это одолжение. Оно комом становится у меня в горле. Мне приходится протолкнуть это в себя, чтобы сдавленно ответить Горину:

— Пожалуйста.

А дальше мы так и стоим друг напротив друга, сцепившись взглядами. Не двигаемся ни он, ни я. Воздух между нами словно электризуется. Я чётко ощущаю, как каждый волосок на моих руках приподнимается, пуская мурашки по коже.

Чувствую, что должна увести взгляд, но продолжаю смотреть в лицо Тимуру. И вдруг замечаю несколько родинок у той самой брови с выбритым уголком; крохотный, давно побелевший шрам на скуле; вижу, как раздуваются широкие ноздри при каждом вдохе и пробивающуюся тёмную щетину на подбородке.

А ещё вижу, как нервно дёргается кадык на крепкой шее с татуировками, и слышу слишком шумный выдох Тимура. Я сама не понимаю зачем, но скольжу взглядом ещё ниже… По узорам чёрных линий, идущих от шеи к рельефу его груди. Они складываются в непонятную мне надпись, кажется, на латыни. Но прочитать не успеваю…

— О, голубки! — Пахом возникает в каморке как из-под земли, а я резко перевожу взгляд с татуировки, украшающей всю грудь Тимура, вверх. И сталкиваюсь с его кривой ухмылкой. Щёки сразу же опаливает жар, а Горин, продолжая держать руки в карманах этих несуразных штанов, демонстративно расправляет плечи и наконец делает от меня шаг назад. — Всё? Оклемался? — Пахом с грохотом кидает какой-то коробок в угол комнаты и оценивающе рассматривает Тимура. — На ногах уже стоишь, от боли не стонешь.

— Я в норме, — прочищая горло, говорит тот.

Квадратная морда Пахома расплывается в улыбке:

— Вот и отлично. Значит, можешь уже сваливать отсюда.

— Ты же сказал, что могу здесь остаться на пару дней? — Тимур явно напрягается от этих слов.

— Это я преувеличил. Лучше завтра тебе до вечера койко-место освободить. Не хочешь ехать домой — перекантуйся у друзей. Батону вряд ли понравится всё это, — Пахом многозначительно кидает взгляд на меня, а потом, цокнув языком, опять топает к двери, оставляя нас наедине.

И снова между мной и Тимуром тянется молчание. Горин вальяжно следует к дивану и усаживается на него. Я понятия не имею, кто такой Батон, но, похоже, кое-кому нужно убраться отсюда до его прихода. Да и мне, видимо, тоже…

Тяжёлый выдох сам собой вырывается из лёгких, а Тимур неожиданно реагирует на это.

— Что? — спрашивает он.

А я сжимаю ладони и прикусываю губу. Если хочу быстрее перестать принимать участие в происходящем, то и вопросов никаких задавать не должна, но нет… Моё любопытство оказывается чуть проворнее ума.

— Почему ты не едешь домой?

Тимур забирается на диван с ногами и усаживается в позу лотоса. Облокотившись на свои разведённые колени, он подаётся чуть вперёд и твёрдо произносит:

— Я не хочу туда ехать. Такой ответ устроит?

Но я и рта раскрыть не успеваю, как Тимур предугадывает мои намерения:

— По глазам вижу, ты уже собираешься спросить почему, — хмыкает он.

— А ты и на этот вопрос ответишь?

— Нет.

Опять тишина. Вот и поговорили. Да и имеет ли смысл вести беседы о чём-либо? Тимур острее кактуса. Даже воздух рядом с ним колется. Пора завязывать.

— Таблетки на столе. Лечись, — бросаю я Тимуру и направляюсь на выход.

Дёргаю дверь за ручку, а мне в спину уже летит:

— Сколько я тебе должен?

— Нисколько, — равнодушно произношу я. Меньше всего мне хочется разбираться с Тимуром ещё из-за денег.

— Аня… — он вдруг зовёт меня по имени.

Хрипло и так как-то непривычно, что ноги мгновенно становятся ватными. Я застываю в дверях.

— Ты кому-нибудь… — настороженно начинает Тимур.

Но ему и продолжать не надо. Через какую-то призму разочарования я прекрасно понимаю, о чём он. Дура! Неужели я только что ждала от него нормального «спасибо»?

— Нет, — бросаю Тимуру и, даже не обернувшись, захлопываю за собой дверь каморки.

И надеюсь больше сюда никогда не возвращаться. Всё становится каким-то фарсом. На выходе из гаража односложно прощаюсь с Пахомом, который всё ещё возится с железными воротами, и уверенно иду к той тропинке, по которой сюда и пришла. А проходя мимо машины Горина, так и хочу с размаха треснуть по ней ногой. Только толку?

— Эй, погоди, — меня тормозит запыхавшийся Пахом. Он суёт мне в руки объёмный чёрный пакет. — На.

— Что это? — округляю глаза и ощупываю ладонями шуршащий полиэтилен: нетяжёлый и достаточно мягкий.

— Вещи Тима. Постирать надо, а у меня здесь не прачечная, — как ни в чём не бывало заявляет амбал.

И даже не даёт мне сказать ему хоть одно возражение. Пока я ошалело мну в руках чёрный пакет, Пахом исчезает за железными воротами гаража.

***

Недаром о женских сумках ходят легенды. Туда можно впихнуть невпихуемое и спрятать то, что должно быть спрятано навеки.

Уж не знаю про спрятанное навеки, а вот впихнуть в свой маленький рюкзак с тетрадками объёмный пакет у меня всё же выходит. Правда, за моей спиной уже не аккуратная котомочка, а огромный баул, который мне нужно как-то уберечь от глаз мамы.

Да, я тащу вещи Тимура домой. Но я честно пыталась выкинуть этот пакет по дороге. Даже несколько минут ходила вокруг урны за остановкой. В итоге не решилась. И это не потому, что боюсь реакции Тимура на пропажу его вещей. У меня не поднялась рука распорядиться тем, что мне не принадлежит.

Это чужое. Не моё. Нужно будет просто отдать их Тимуру. Как? Пока не знаю. Сейчас главное — не спалиться перед мамой.

Поэтому захожу я домой с неприятным ощущением в животе. Готовлюсь то ли врать, то ли оправдываться, если мама заметит, что мой рюкзак неестественно раздуло.

И по закону подлости, как только я вставляю ключ в замочную скважину, наша входная дверь распахивается сама, едва не двинув мне по носу. Мама уже стоит на пороге в пальто, накинутом на домашний халат, а в её руках какое-то блюдо, укутанное полотенцем.

— Ой, Анютка, ты уже с пар? — мама удивлённо моргает.

— Да, отпустили чуть раньше, — киваю уверенно, а сама боком пытаюсь протиснуться в квартиру. Поворачиваться спиной нельзя. — А ты куда? — интересуюсь осторожно.

— К Наташе в соседний подъезд. Из Турции прилетела. В гости зовёт. Посидим пару часиков, чаёк с пирожками попьём. Я побежала, пока горячие ещё, — довольная мама трясёт перед собой блюдом, от которого исходит умопомрачительный запах выпечки, быстро чмокает меня в щёку и радостно исчезает в подъезде, стуча по ступенькам каблуками.

И я глазам и ушам своим не верю. Закон равновесия вселенной, видимо, существует. Если где-то убыло, значит где-то прибыло. А в моём случае: если я где-то вляпалась, то где-то мне точно должно повезти.

Быстро закрываю за собой дверь, скидываю кроссовки и сразу мчусь в ванную. Мама вроде бы заикнулась про «пару часиков».

Мои руки дрожат, когда я делаю это. Стаскиваю со спины рюкзак, достаю пакет и развязываю на нём узел. Мне кажется, что этот чёртов полиэтилен шелестит на весь мир. В пакете всего две вещи: чёрное худи и чёрные джинсы, которые летят в барабан стиральной машины первыми.

Следом собираюсь закинуть и худи, но зачем-то просто сижу перед раскрытой «пастью» стиралки и держу в руках плотную чёрную ткань. Она вся в пыли, но от неё всё равно идёт стойкий запах парфюма Тимура. Его терпкость слишком быстро заполняет собой мои лёгкие, а рот — слюной.

Пальцами сжимаю ворот худи и противлюсь одному неприятному, но непривычно навязчивому желанию…

Я зажмуриваюсь и резко выдыхаю. Бросаю худи в машинку к джинсам и с хлопком закрываю дверцу барабана.

Я же не чокнулась, чтобы нюхать вещи Тимура?

Порошок. Ополаскиватель. И режим быстрой стирки. Как только машинка шумно начинает заливать в себя воду, я буквально обессиленно растекаюсь на полу ванной. Прямо так. В верхней одежде с улицы.

Я растеряна и вымотана. И, что будет завтра, даже не могу представить…