Глава 24. Тим

Закрутив скрипучий кран, опираюсь руками на ржавую раковину, смотрю в треснутое зеркало, висящее на обшарпанной стене. А из зеркала на меня смотрит помятая, исполосованная ссадинами рожа. У этой рожи всё ещё красные глаза.

Я грубо провожу ладонью по влажным щекам, подбородку, смахивая капли воды и ощущая колючесть на коже.

Надо побриться, но в этом закутке с дыркой в полу вместо туалета вряд ли можно найти нужный инструмент. Ржавая бритва Пахома на раковине меня не очень-то и прельщает.

А ведь он здесь реально живёт. Двадцать четыре на семь. Я никогда не спрашивал, но, похоже, ему и идти некуда. В отличие от меня. Ляпни я Пахому, что живу в особняке с охраной, где еду готовят повара и на завтрак можно легко заказать омара, он бы никогда не понял моего желания туда не возвращаться. Решил бы, что я тронутый на всю башку.

Наверное, так и есть. Потому что смотрю на своё отражение в старом зеркале и кривлюсь от одной мысли, что нужно ехать сейчас домой. Здесь, где вместо дорогих картин на стенах уличное граффити, повсюду вместо изящных статуэток торчат железные прутья, а вместо утончённого бомонда несколько раз в неделю собирается толпа бешеных мужиков и парней, готовых порвать друг друга на куски, мне как-то уютнее, чем в месте моей прописки по паспорту.

Стерев ладонью с лица капли, я возвращаюсь к Пахому. Он попивает чаёк с баранками, когда захожу в его чулан.

— Сваливаешь? — спрашивает с набитым ртом.

— Сваливаю, — бурчу я. — Набери меня, когда будет понятно с реваншем.

Пахом с противным хлюпающим звуком втягивает чай из кружки:

— Ты отсидись пока.

— Мне нужны деньги.

— А не хрен было ставить всю сумму на самого себя. Есть такое выражение: жадность фраера сгубила. Ты слишком самоуверен, пацан. Приди в чувство. А то, как в прошлый раз, будешь кулаками мимо махать, — Пахом осуждающе хмыкает.

Воспоминания о прошлом бое тут же неприятно отзываются в теле и в голове. Стискиваю зубы от вспышки злости в груди. Сам не знаю, как так вышло. Я пропустил едва ли не все удары. Не мог сосредоточиться. Будто бы первый раз вышел на бой. А ведь далеко не первый. Больше десяти лет я учился в боксе концентрации, самоконтролю и умению считывать противника по его движениям и взгляду. Медали, первые места, кубки по боксу в одно время были мои, пока всё не пошло куда-то по одному месту…

И в этот раз я всё провалил к чертям собачьим. Мне напихали крепких тумаков, от которых до сих пор трещит башка. Ещё и деньги все проиграл. Сука! Я должен отбить эти бабки как можно быстрее.

Только с таким намерением я ищу на диване и возле него свои вещи. То, что одолжил мне Пахом из своего: старые спортивные штаны и футболка на размеров десять больше, — точно не для выхода в свет. Но ни под подушкой, ни под кроватью, да и вообще в этом чулане нет признаков присутствия моих джинсов и худи.

— Где мои шмотки? — ворчу я, в очередной раз переворачивая подушку.

— Так это, у девахи твоей стираются, — заявляет Пахом.

Я выпрямляюсь над диваном. От такого резкого движения словно стрелу в мозг пустили. Приходится скривиться, пропуская через себя волну боли. Выждав несколько секунд, когда она утихнет, наконец могу впустить в свою башку слова Пахома.

У моей девахи? Он об Ане, что ли? Да какого чёрта-то, а?! Поднимаю на Пахома удивлённый взгляд, на который он реагирует, лишь пожав плечами:

— Чего? У меня коврик в параше чище, чем твои вещи были. Позвони ей. Пусть привезёт. Авось постирала уже.

Продолжаю смотреть на Пахома, жрущего свои бублики и прихлёбывающего чай, и хочется двинуть по его квадратной морде. Он-то тип адекватный, порой разумные вещи даже говорит, выручить готов, вот как в случае со мной, но блин! Звонить этой блондинке со взглядом перепуганного воробья я не собираюсь.

Чуть протрезвев от алкоголя и боли, я понял — тащить сюда Аню было глупостью высшего разряда. Ляпнет же кому-нибудь. Бабский язык хуже ящика Пандоры. А я вообще, считай, сдал ей все явки и пароли. И сейчас совсем не знаю, что с этим делать.

Не по себе мне, когда она таращится на меня своими глазищами. Как будто высмотреть что-то во мне хочет. Аж желудок сводит. Какая-то она не от мира сего. Её обидеть — как два пальца об асфальт. И в то же время сама лезет на рожон. С таблетками сюда приехала и вопросы задаёт лишние. Как будто не боится за свой любопытный нос в конопушках.

Я сам виноват. Тогда я был готов подохнуть от боли, вот и пришлось просить её о помощи. Но лучше отсепарироваться от этой Ани окончательно. Припугнуть ещё раз как следует. Чтобы в мою сторону и посмотреть боялась, не то что обсуждать с кем-либо свои приключения.

Страх — один из лучших инструментов управления. Будет меня бояться — будет держать рот на замке. Всё просто.

И этим надо заняться в ближайшее время. А пока что мне нужно всё-таки свалить домой. И кажется, придётся делать это в вещах Пахома.

— Я возьму на время у тебя твоё тряпье, — говорю ему, а тот и не против.

Он снова безразлично пожимает плечами, но всё же добавляет:

— Таблетки-то забери.

Мне точно в руки летит небольшой аптечный пакет. Ловлю его и засовываю вместе с телефоном и ключами от машины в карманы растянутых спортивок. А потом я оставляю Пахома допивать чай в одиночестве.

***

Дом. «Милый дом». Триста квадратов, три этажа модного интерьера, пятьдесят соток с бассейном и даже своим прудом с утками. Такие хоромы обычно красуются на рендерах строительных компаний или в фильмах, но для меня это реальность: я живу здесь.

И ненавижу каждый сантиметр этого дома. Меня воротит от идеально зелёного газона и ровных клумб. Каждый раз, когда я возвращаюсь сюда, то мечтаю уйти отсюда как в каком-нибудь блокбастере: чтобы позади меня эпично взорвался этот трёхэтажный особняк. Но он всё так же стоит на месте.

Поэтому сегодня мои желания не меняются. Ну за исключением того, что всё же в первую очередь мне надо закинуть в желудок что-нибудь съедобное. А потом уже можно снова возвращаться к мечтам, что здесь всё горит синим пламенем.

Заехав во двор, паркуюсь прямо с накатом передними колёсами на клумбу с только что посаженными цветами. И делаю это специально. Испытываю удовлетворение лишь от одной мысли о том, как будет вопить Крысёныш, когда увидит, как моя машина проехалась по её саду.

Я выхожу из тачки под косые взгляды охраны. Показав им приветственный фак, хлопаю дверью машины и иду в дом. Естественно, делаю это не по идеальным каменным дорожкам, а прямо по газону. Надеюсь, охрана уже доложила Крысёнышу о кончине её новорождённой клумбы. И пускай у меня дико разрывается голова, но слушать её вопли всё равно будет наслаждением. Даже через боль.

Но в доме тишина. Скидываю в коридоре кроссовки и сразу направляюсь на кухню. Да, это мой дом, но ощущаю себя здесь как в музее. Вензеля, статуи, картины, диван в гостиной — всё будто бы из века, в котором проводились балы и дуэли. Жуть, короче. Плеваться хочется, ведь это всё — дело рук Крысёныша.

С ней-то я и встречаюсь, едва переступая порог кухни. Лена или, как зовёт её мой отец, Леночка — моя мачеха. Но я зову её Крысёнышем. Она ведь даже похожа на крысу, правда, прокачанную пластическими хирургами: окрашенные в пепельный цвет волосы, худое вытянутое лицо, острый нос, глазёнки, моргающие искусственными ресницами, и рот типичной сосалки — огромные, набухшие губы, которые почти всегда выкрашены красной помадой. Отец нашел её на какой-то модной выставке и сразу притащил в дом.

А сейчас Крысёныш в чёрном брючном костюме стоит у окна и попивает кофе, прикладываясь своими красными губёшками к чашке. Жаль, что окна здесь выходят не на ту часть двора, где припаркована моя тачка. Было бы классно.

— Явился. Твой отец переживал, — язвительно произносит Лена, не поворачивая ко мне головы.

— Я рад за него, — отвечаю сухо, подходя к холодильнику.

Распахнув его дверцы, достаю тарелку со жратвой. Кажется, там мясо, запечённое с какими-то овощами. Сойдёт. Запихиваю еду в микроволновку и, пока жду её разогрева, ощущаю острый приступ сушняка. Да такой, что нет сил брать стакан. Я наклоняюсь над раковиной, врубаю воду и жадно глотаю её прямо из-под крана. И всё это под пристальным взглядом Крысёныша.

Она вдруг ставит свой кофе на стол и, цокая каблуками по паркету, идёт к микроволновке. Я даже пить начинаю медленнее, когда вижу, как Лена достаёт оттуда мою еду и запихивает её обратно в холодильник.

— Эй! — Я выключаю воду и быстро вытираю мокрые губы тыльной стороной ладони. — Ты офигела?

— Пожрёшь потом, — фыркает Крысёныш и снова складывает руки у себя на груди. — Сейчас здесь будут фотографы и журналисты.

— С какого хрена?

— Про меня будет целая статья на развороте в модном журнале. — Губёшки Крысёныша демонстративно складываются в трубочку.

А я кривлюсь. Статья? О чём? Как насосать на особняк?

— Да мне срать, кто сюда приедет. Когда мне жрать в этом доме, решу сам. — И я снова иду к холодильнику.

Открываю его, собираясь достать ту тарелку с едой, но дверца резко захлопывается перед моим носом. А за дверцей стоит Крысёныш.

— Исчезни отсюда, — шипит она.

Злость молниеносно заполняет мои лёгкие. Ладони неосознанно сжимаются в кулак. Костяшки уже зудят пройтись по лицу моей мачехи. Я делаю шаг, становясь к ней вплотную. Резкий, ядерный аромат духов тут же подзывает к моему горлу тошноту. Но я даже не пытаюсь её сдержать. Если меня вдруг вырвет на костюмчик Крысёныша, я несильно расстроюсь.

— Слушай, сосалка силиконовая, — рычу в её лицо, — то, что ты раздвигаешь ноги перед моим отцом…

Но Лена не тушуется. Нагло хлопает искусственными ресницами и, подняв правую руку вверх, демонстрирует мне тыльную сторону своей ладони. На безымянном пальце красуется кольцо с весьма заметным камнем.

— Так-то я официально раздвигаю ноги перед твоим отцом. Забыл, кто здесь хозяйка? — заявляет самодовольно.

— Но не мне. Так-то я сын твоего хозяина, — передёргиваю её интонацию.

Лена гордо вскидывает подбородок и расплывается в какой-то змеиной улыбке:

— И скоро будешь не единственный.

Я вздрагиваю и застываю. И теперь глазами хлопаю я, ошарашенно смотря на мачеху:

— Чего?

— Твоему отцу нужен нормальный наследник, а не шваль вроде тебя.

— Ты… — мой голос садится, а боль в голове вдруг снова нарастает. — Ты беременна, что ли?

Лена опускает ладони на свой пиджак в районе живота, а я обалдело слежу за движением её рук.

— Скоро у Лёши родится нормальный ребёнок, и он наконец вышвырнет тебя из этого дома, — говорит, и улыбка не сходит с её омерзительного лица.

Эта новость как плеть. Бьёт хлёстко и болезненно. Мне не то становится жарко, не то холодным потом окатывает. Отшатываюсь от Лены. Я не готов к такому. Какой ещё ребёнок, мать вашу? По дому будет бегать копия Крысёныша и моего отца?

Тошнота, сжав желудок, ползёт вверх. Машинально отталкиваю от себя Лену, склоняясь над раковиной. Спазмы дерут горло, но в моём организме нет ни крошки уже больше суток. Меня выворачивает пустотой и страшными звуками. А по голове словно кувалдой бьют. Но эти муки заканчиваются так же быстро, как и начались. Судорожно дышу носом, стараясь унять дрожь, охватившую моё тело.

— Надо было уговорить твоего отца сдать тебя в какую-нибудь школу-интернат, — слышу через шум в ушах голос Крысёныша. — Может, там бы ты и повесился, как твоя конченая мамашка.

В моих глазах как по щелчку всё меркнет. В грудь будто раскалённый нож вогнали. Удар. Боль впивается в руку, а по кухне летит звон битого стекла. Кажется, я только что отправил на пол какой-то графин, стоявший на столе...

Я сам не понимаю как, но нависаю уже над этой стервой с замахом руки. Мир сужается до одного лишь желания — вмазать ей. Разнести её чёртову головешку о стену. Я слышу скрип своих же зубов. Но моё тело лишь деревенеет. Понимаю, что не могу. И дело даже не в ребёнке внутри этой твари, что уже успел поселить туда мой папашка. Я просто не могу. Особенно когда вижу, что ни один мускул на лице Лены не дрогнул. Она всё так же нагло лыбится мне в лицо.

— Слабак, — выплёвывает самодовольно. — Я всё равно вытравлю тебя из нашей жизни.

И всё, что у меня получается ей ответить, — это сиплое:

— Не переживай. Я скоро сам исчезну из ваших жизней.

— Тимур! — бас разлетается по кухне.

А вот и отец… Уже стоит на пороге в кипенно-белой рубашке и наглаженных брюках.

Моя рука, занесённая над Крысёнышем, сразу же опадает, а сама Крысёныш вдруг превращается в трясущуюся от страха особь. Она кидается в объятия моего отца, лицо которого багровеет с каждой секундой.

— Лёша! Лёшенька, — причитает Лена, цепляется дрожащими руками за его шею, гладит по седым волосам. Это отвратительно. — Пожалуйста, сделай ты с ним что-нибудь. Я так больше не могу.

— Лена, что случилось? — не сводя с меня глаз, басит отец.

А я обессиленно подпираю спиной двери холодильника. Всё, сейчас начнётся.

— Гадёныш, ты где лазил? — отец угрожающе понижает голос, сильнее прижимая к себе Крысёныша.

— И тебе привет, пап, — вздыхаю я.

— Тебя не было дома почти двое суток. Я звонил тебе.

— Телефон разрядился, — хмыкаю лениво.

Взгляд отца тем временем оценивающе проходится по мне и задерживается на лице.

— Ты как выглядишь? Что с рожей? Ты подрался? Во что-то вляпался?

Меня так и подмывает сказать, что вляпался я, когда родился в этой семье, но вслух говорю другое:

— Нет. Просто упал.

— Лёша, я так не могу больше. Мне нельзя нервничать. А твой сын… — подаёт голос Крысёныш.

Говорит так заискивающе, наигранно, что снова хочется согнуться над раковиной и проблеваться.

— Родная, я разберусь, — отец успокаивающе целует её в лоб, не переставая протыкать меня ненавидящим взглядом. Я не выдерживаю. Прячу лицо в ладонях и грубо тру щёки, лоб… Что за грёбаный цирк?

Я не вижу, как уходит Леночка, но слышу, как она целует моего отца, а потом удаляющийся стук её каблуков. Они, как гвозди, лишь крепче прибивают боль к моей башке. И, стоит стуку шпилек исчезнуть где-то в глубине дома, кухню опять заполняет грубый бас отца:

— Сюда иди.

С мучительным вздохом я убираю от лица руки и поднимаю голову. Спрятав ладони в карманы, мой папаша расправляет плечи и испытующе прожигает меня взглядом.

— Что ты сказал Лене? — он чеканит каждое слово.

— Ничего, — хмыкаю в ответ. — А вот когда ты собирался сказать мне, что скоро снова станешь папой? — произношу, не скрывая издевательский тон.

— Чаще дома нужно бывать. И прекрати третировать Лену. Она старается… — рявкает отец.

— Сосать она тебе старается, — повышаю голос в ответ.

Проходит, наверное, меньше секунды, как меня уже держат за грудки. Футболка Пахома ощутимо трещит по швам. Угрожающе сверкнув глазами, отец встряхивает меня, словно тряпичную куклу:

— Слушай сюда, щенок…

— Двинуть хочешь? Ну, давай, — шиплю ему в лицо.

А у самого подскакивает пульс, моя черепушка готова на куски треснуть, снова тошнит, но я даже не моргаю. Смотрю в глаза отцу и вижу там только ненависть. И, чёрт возьми, это так ожидаемо. Я не удивлён и не шокирован. За двадцать один год я ничего другого-то в его глазах и не видел. Во взгляде моего папаши или это, или равнодушие. А с появлением Крысёныша он, кажется, совсем чокнулся.

Неожиданно отец отпускает ворот футболки и резко хватает меня уже за запястья. Сжимает их, разворачивая к себе мои руки локтевыми сгибами вверх. И с каким-то особым остервенением осматривает на них вены.

— Серьёзно? — я не сдерживаю нервный хохот. — Думаешь, я наркоман?

Отец отпускает меня и толкает в грудь. Пошатнувшись, я упираюсь задницей в кухонную столешницу.

— Что ж ты вырос такой паскудой? — мой папаша не сглаживает в своём голосе омерзительных нот. И к этому я тоже привык. — У тебя же всё есть: дом, тачка, бабки.

— А главное, папашка, который трахает всё, что движется. Ирочка, Ниночка… Интересно, ты своей Леночке тоже изменяешь, как и моей матери? — в груди прямо-таки печёт, когда вижу, что отцовские зрачки расширяются.

На его лице самая настоящая гримаса отвращения:

— Надо было пороть тебя розгами с рождения, — шипит отец. — Мне это всё осточертело. Кредитки, деньги, ключи от тачки, телефон, — он протягивает мне раскрытую ладонь.

Боже. Как это смешно. Закатываю глаза и демонстративно выворачиваю пустые карманы Пахомовых штанов. Всё, что нужно моему папашке, я, благо, оставил в машине.

— Всё, что найдёшь, — твоё. Отбирай, — усмехаюсь я. — Но если ты забыл, тачку я купил за те деньги, что оставила мне мама.

— А ты думаешь, где она брала эти бабки? С неба ей падали? Машину я заберу тоже, — с нажимом продолжает отец. — Пора заняться твоим воспитанием.

— Запрёшь меня дома и будешь наконец-таки сечь розгами?

— Давно пора.

Так. Хватит. Это представление затянулось. Да и мой мозг, кажется, потихоньку отмирает от долбящей его боли. Одним движением руки я отодвигаю от себя отца, переступаю осколки графина на паркете и уверенно направляюсь из кухни прочь. Если через пару секунд не окажусь в своей комнате и не рухну на кровать, то вообще не ручаюсь, что на этом моя жизнь не закончится.

— С этого дня, сучёныш, ты сидишь дома, о твоей учебе я договорюсь. Переведу тебя в военное. Поживёшь в казарме. Тебе на пользу, — выкрик отца прилетает мне вслед.

Его слова заставляют затормозить. Обернувшись, обалдело глазею на своего папашку, что стоит посреди кухни, сжимая и разжимая кулаки.

— Чего?! — хриплю я.

— Из этого дома ты выйдешь только с моего разрешения, — отец громко и чётко проговаривает свой ответ, а потом достаёт из кармана брюк телефон. Мгновение, и он уже кому-то отдает команды: — Охрана, до моего личного распоряжения моего сына и его машину с территории не выпускать…

Я смотрю на отца, словно вижу его впервые. Мои глаза готовы вылезти на лоб, и уже не из-за жуткой мигрени.

— Ты совсем умом тронулся? — я усмехаюсь, не веря в адекватность отца. — Лена все мозги тебе через член высосала?

— Рот закрой, гадёныш! — его ор звенит во всём стеклянном, что есть на кухне, а кулак приземляется на поверхность стола.

— Лёшенька, милый! Успокойся! — Крысёныш возникает рядом с моим отцом как из-под земли. Вешается на его шею, причитая: — Там уже журналисты на пороге.

И всё, что сейчас вокруг меня и со мной происходит, будто бы сценка, которую разыгрывают пациенты дурдома. Отец стоит с перекошенным от злобы лицом, его сосалка, которая скоро родит мне не то брата, не то сестру, прыгает рядом. Оба они что-то громко говорят, а я…

А меня колотит до стука зубов от коктейля из гнева и адских отходняков, что просто травят мой организм изнутри. Хватаюсь за голову руками и не могу сдержать вопль:

— А-а-а!

Оставаться здесь и позволить отцу запереть меня в этих стенах? Слушать его бред про казармы? Да пошёл он к чёрту!

— Тимур! — отец орёт уже на весь дом, когда я выбегаю в коридор.

Быстро натягиваю кроссовки и вылетаю из дома под крик отцовской сосалки:

— Лёша!

Понимаю, что сейчас отец кинется меня догонять, поэтому несусь к машине что есть мочи. И если мне не откроют ворота, значит буду их таранить. Но здесь я не останусь. Не позволю чокнувшемуся папашке запереть меня.

Я сажусь за руль своей тачки именно в тот момент, когда ворота сами разъезжаются, впуская на территорию несколько машин. А вот и фотографы с журналистами для Крысёныша. Ну хоть какая-то от неё польза.

Жму на газ до пола. Под дикий свист пробуксовки колёс я рву когти из этого дома. Из коттеджного посёлка по дороге к городу я еду, не соображая как. В глазах периодически двоится, но мне нужно добраться до любого банкомата, чтобы успеть снять хоть какие-то деньги, что есть на карте. В ближайшее время домой я возвращаться не собираюсь.

Но, сука! Мой отец успевает всё заблокировать. Первый же попавшийся банкомат в торце какого-то торгового центра мою карту не принимает.

Вот старый козел!

Ударив по банкомату ногой, я возвращаюсь в машину, припаркованную неподалеку. И всё. Я вдруг понимаю, что сдыхаю. Я — это не я, а боль. Крепко обхватываю башку ладонями. Сжимаю её, чтоб не лопнула как переспелый арбуз. И, кажется, я даже тихо подвываю сам себе, раскачиваясь на сиденье.

Перед моими глазами чёрные круги и мушки. Ну всё. Я точно сейчас сдохну. Зашибись.

И, похоже, моим предсмертным видением будет… Аня? Среди тёмных кругов перед глазами я почему-то вижу именно её. Белобрысые волосы, испуганный взгляд , а ещё… пакет с таблетками в её руках.

Таблетки! Я же кинул их куда-то на заднее сиденье. Не глядя тянусь за ними. Только что пить? В глазах уже не просто двоится. Я не в силах понять, что к чему. У меня в дрожащих руках какие-то блистеры с белыми, розовыми и зелёными таблетками. Я не могу дозвониться до Пахома, чтобы спросить. Его аппарат выключен. И у меня нет выбора. Может, эта Аня знает? Она же притащила эти таблетки.

Я набираю девчонку через аккаунт в социальных сетях. Ставлю звонок на громкую связь и делаю это на последнем дыхании. Мне мерещится, что моё сердце как-то противно тяжелеет в груди.

— Тимур? — слышу тихое и испуганное.

— Что и сколько пить? — шепчу в трубку.

Молчание. В динамике лишь её дыхание.

— Твою мать, Аня! Какие таблетки нужно выпить, чтобы мои мозги не взорвались?! — рявкаю я.

— Розовые. Можно сразу две.

Холодными пальцами даже не сразу могу вытащить их без потерь из блистера. Несколько штук летят на пол.

— Тимур, ты где? — тихий голос Ани окутывает меня.

Мне удаётся положить себе в рот две розовые таблетки. Запить нечем. Насильно проглатываю их и откидываюсь всем телом на сиденье.

— Через сколько подействует?

— Не знаю. Тебе плохо? Пахом рядом?

Перед тем как прикрыть глаза, я смотрю в лобовое и вижу яркую неоновую вывеску. Её свет бьёт по мозгам наотмашь. Я жмурюсь, но успеваю прочесть буквы:

— Торговый центр «Плаза».

Вдох. Выдох. И я отъезжаю куда-то в темноту под тихий голос Ани:

— Тимур… Тим…