Глава 31

Из зеркала в ванной на меня смотрят два красных и припухших глаза. А всё почему? Потому что я полночи плакала. Меня до костей прогрызла обида.

Вернувшись вчера домой, мысленно я осталась там, на той тёмной веранде с разбитой посреди неё бутылкой и застывшим Тимуром рядом. Полночи я хватала свой телефон, писала ему полотна из гадких слов, возмущений и... тут же стирала. А другую часть ночи сторожила этот же телефон: ждала сообщения, где будет хотя бы одно слово «извини».

Не дождалась. Никакого сообщения от Тимура не пришло. На что я вообще рассчитывала, думая об этом, — непонятно.

И сегодня утром проснулась с чётким пониманием и намерением: Горин — законченный эгоист и неблагодарный мудак, а мне пора заканчивать любые связи с ним. Именно это я проговариваю самой себе, стоя перед зеркалом и смотря в свои же заплаканные глаза.

Хватит. Я не железная.

Умываюсь ледяной водой, но ленюсь помыть голову, поэтому просто завязываю волосы в тугой хвост. Не завтракая, быстро собираюсь на учебу, стараясь не разбудить маму, которая всего пару часов назад вернулась с работы.

Джинсы, толстовка, куртка и кроссовки, а за спиной полупустой рюкзак. Сегодня не кладу в него ничего лишнего. Мне нужно будет впихнуть туда тот самый плед, что пару дней назад привезла на веранду. Если я хочу поставить точку в общении с Гориным, то вряд ли вернусь в Богудонию ещё раз.

Мой день в университете проходит в напряжении. Даже отсутствие на парах Красно и Петровой не даёт мне расслабиться. А Соня всё ещё болеет, как выяснилось, ангиной. Я стараюсь меньше поглядывать на молчащий телефон и просто покорно жду, когда закончатся занятия. Правда, несколько раз преподаватели делают мне замечание: я то ручкой по столу постукиваю, то носком кроссовки бью по железной ножке стула.

Но в Богудонию я еду, полная решимости. Собираю все нервные клетки в один комок и не даю проскочить по телу и мелкой дрожи.

Я решительно не смотрю в сторону старого дерева с припаркованной под ним чёрной иномаркой, означающей, что Тимур всё ещё там и всё ещё никуда не съехал.

И чем ближе я оказываюсь к калитке своего участка, тем дурнее мне становится. Спина под толстовкой покрывается липкой испариной, горло сушит, а в ногах появляется неприятная тяжесть. К веранде я приближаюсь под шум своего же пульса в ушах.

Мне всего лишь надо забрать плед, ключи и указать пальцем на выход. Всё. Без лишних разговоров. А если моего «квартиранта» вдруг не окажется на месте, то просто запру здесь всё на замок и больше не вернусь. Да. Так и будет.

Дёрнув дверь за ручку, я зачем-то зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Шаг вперёд. Открываю глаза, и выдох застревает где-то на полпути из лёгких. То, что я вижу, просто рушит на мелкие песчинки всю мою решительность. Она за секунды сменяется на оцепенение.

На веранде царит полный разгром. Перевёрнутый стол, валяющиеся кверху ножками стулья, пол усыпан осколками стекла, ложками, вилками и деньгами. Пятитысячные купюры оранжевыми пятнами раскиданы по всей веранде.

Я ошалело моргаю, приоткрыв рот. Не в таком виде я вчера оставляла Тимура и веранду. Твою мать! Тимур!

Стреляю взглядом в сторону дивана и не ошибаюсь. Вижу часть полулысой макушки и ноги в чёрных носках, торчащие из-под пледа с Русалочкой. Тимур свернулся калачом, спит и, кажется, даже не услышал моё появление.

Не знаю, сколько бы я так и стояла молча с разинутым ртом, если бы не оглушающий удар за моей спиной: дверь, которую не успела закрыть, захлопнулась сама от порыва ветра.

От резкого звука подпрыгиваю на месте, а Тимур — с дивана. В одно мгновение он принимает вертикальное положение, скинув с себя плед. Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. И все мои намерения просто рассыпаются вдребезги лишь оттого, что встречаюсь со взглядом болезненно красных глаз. Горин выглядит плохо. Очень плохо.

— Привет, — произносит осипшим голосом.

— Привет, — выдыхаю я.

Тимур ёжится. В одной футболке ему явно холодно.

— Я… Просто перебрал немного вчера. Всё уберу, — натянуто оправдывается он.

Нетрудно было догадаться, что кое-кто здесь злоупотреблял алкоголем. Мне бы начать закипать, а ещё лучше закатить такой скандал, чтобы вся округа слышала. И взашей выдворить отсюда Горина. Прям пинками под зад, но вместо этого смотрю на сидящего на диване Тимура, который как-то слишком яростно принимается тереть свой лоб и переносицу, и всё, что ощущаю, — это прилив слабости, разливающийся по телу.

Что-то мне уже ничего не хочется: ни ругаться, ни кричать… Вся моя решительность перегорела. Я просто снимаю с плеч рюкзак, кидаю его на подоконник и направляюсь к перевернутому стулу.

— Спасибо, но не надо, — вздохнув, поднимаю его.

— Я уберу, — хрипит Тимур.

— Всё, что мог, ты уже сделал. — Ставлю второй стул на ножки, а с его сиденья летят на пол несколько пятитысячных купюр.

— Я сказал — уберу.

— Я сама, — снова вздыхаю, когда наклоняюсь поднять пустую пивную бутылку.

Но, выпрямившись, сталкиваюсь с Тимуром. Он как гора вырастает передо мной. Шумно дышит мне прямо в лоб, да так, что широкие ноздри заметно раздуваются. А в красных и всё ещё мутных глазах Тимура вижу то, отчего душа леденеет. Я вижу в их глубине безмерную вину.

— Ань… — бурчит Горин, хватаясь за бутылку, которую я держу в руке.

Инстинктивно мои пальцы лишь крепче обхватывают её. Лицо Тимура напрягается, и, непонимающие моргнув несколько раз, он сильнее дергает бутылку к себе. В этот раз она легко выскальзывает из моей руки и летит прямо на пол. Звонко разбивается между мной и Тимуром.

— Чёрт, — болезненно морщится он, хватаясь за виски.

— Боже, Горин, — зажмурившись, шиплю я. А ещё чувствую, как звон разбитого стекла резонирует у меня где-то глубоко под ложечкой. — Да ты можешь просто отвалить, а?

Слышу, что Тимур резко выдыхает. Ощущаю какую-то возню рядом. Шорохи… А потом и его бесцветный голос:

— Да, я помню наш вчерашний разговор и просьбу твою помню. Так что… Я понял.

От его слов я лишь сильнее зажмуриваю веки до цветных кругов перед глазами. И только потом открываю их. Тимур, успев надеть на себя худи, уже стоит возле двери веранды. Тянется к её ручке, чуть сгорбив широкие плечи… Да, утром я хотела, чтобы он ушёл. Было желание гнать его поганой метлой отсюда. Но сейчас отчетливо понимаю: всё должно быть как-то не так…

Я не успеваю подумать. Слова слетают с языка в одну секунду.

— Тимур, стой!

Горин застывает у двери, а я уже тараторю ему в спину на одном выдохе, прежде чем он решит повернуться:

— Тебе хотя бы есть куда ехать? Ты уже с кем-то договорился? Или снял номер в гостинице? И как же деньги…

Тимур стоит на выходе, держась пальцами за ручку двери. Молчит несколько недолгих мгновений. Потом всё же оборачивается. Наши взгляды встречаются, а у меня в груди так болезненно дёргается сердце. Он смотрит на меня слишком устало и опустошённо.

— Ань, а какая разница? — Сунув руки в карманы худи, Тимур подпирает спиной входную дверь.

— Не надо делать из меня бесчувственную мегеру, — хмурюсь и качаю головой. — Вчера просто не выдержала и вспылила.

Уголки губ Тимура неожиданно дёргаются вверх, изображая какое-то подобие улыбки.

— Ты была права, Ань. Мне некуда идти. Я даже этими чёртовыми деньгами нормально распорядиться не могу, — он разводит руками и с хлопком роняет их вдоль себя. — Если буду тратить их на гостиницы, то никогда не свалю из этого города. Я знаю, что не имею права тебя об этом просить, но если ты дашь мне дня два-три, чтобы я придумал, что мне делать дальше… — Тимур поднимает голову, подпирая затылком дверь. Смотрит куда-то вверх. И я вижу, как его кадык нервно дёргается вниз. — Ань, ты можешь сейчас не выгонять меня? Пожалуйста…

Просьба Тимура как бетонная плита. Она ложится на мои плечи, вызывая непреодолимое желание сесть. Что я и делаю. Один крошечный шажок вправо, и осторожно размещаюсь на краю стула.

Я понимаю — мне мало этого «пожалуйста». Я хочу… Нет. Мне нужно залезть в самое пекло мыслей того, кто сейчас навалился спиной на дверь и немигающим взглядом таранит потолок.

— Тимур, что вообще с тобой происходит? — тихо шепчу я.

— Я прошу у тебя время, чтобы найти другое жильё, — сдавленно произносит он, продолжая смотреть вверх.

— Я не об этом. Что. С тобой. Происходит, — не повышаю голос, но делю слова между собой чёткими паузами.

Кадык на шее Тимура опять дёргается. Но ответа на мой вопрос нет.

— Ты поругался с отцом?

— Я мечтаю, чтобы он сдох, — вдруг с жаром выплёвывает Тимур, направляя взгляд с потолка на меня. И он горит ненавистью.

Эти слова разрезают воздух. Они сказаны с такой жесткостью, что я теряюсь.

— Тим…

— Не смотри на меня так, — цедит он, а на лице уже заметны желваки от напряжения. — Убери сейчас из своего взгляда этот ужас. И осуждать не смей. Ты и понятия не имеешь, какая у меня семья и кто мои прекрасные мама и папа. Ты ничего не знаешь.

Я смотрю во все глаза на Тимура. Бесстрашно цепляюсь взглядом за его взгляд, источающий лишь одну ненависть.

— Так расскажи, — твёрдо прошу я.

— Что рассказать? — сверкнув глазами, шипит Тимур. — Как мой отец не постыдился перетрахать все дырки вокруг себя? Или то, что он и не скрывал свои поездки в баню к проституткам? Или рассказать, как мне было восемь и мы с матерью вернулись с какого-то курорта домой на день раньше, а нас там встретил мой папочка? Только не один. В его кабинете он и его кореш трахали одну бабу на двоих. А знаешь, что после всего этого сделала моя мать? Она любила моего отца. Понимаешь? Любила. Не меня. Его. А потом стала любить ещё и алкоголь. И после очередной измены моего папашки залезла в петлю. Здорово, правда? — Горин растягивает губы в омерзительной ухмылке.

Я каменею. С каждым произнёсенным словом Тимура моя душа тяжелеет на тонны. Я даже не успеваю понять, в какой момент бездонная ненависть в его красных, влажных глазах становится чёрной болью. Такой же неподвижной, как и сам Тимур, замерший у двери. И он продолжает говорить, хоть об этом я его больше не прошу…

— Мне было одиннадцать, — голос Тимура резко садится. — И она сделала это, когда я был дома. Учил уроки в своей комнате. Ей было плевать на то, что я могу это увидеть. Ей всегда было на меня плевать. Она напилась, решила, что жить без любви мужа не может, и просто повесилась. А после её смерти он не перестал ездить по шлюхам и приводить этих шлюх домой. Ну так что, Аня? — Я вздрагиваю от своего имени, как если бы меня стегнули кнутом. Не дыша и не шевелясь, глазею на Тимура, который с вызовом бросает мне в лицо: — Ты, может, добавишь что-то не мерзкое о моей семье?

А мне как будто душу наизнанку вывернули. Словно окунули в кипу чужого грязного белья. Я не ожидала такой правды от Тимура. Шокирующей, страшной, отвратительной… Если мне так тошно, то каково же ему?

— Я не знала, что всё... — с трудом проглатываю ставший поперек горла сухой ком, — так… — добавляю уже едва слышно.

Тимур закрывает глаза. Чуть склонив голову, обхватывает её ладонями. Сдавливает и надсадно выдыхает:

— Поэтому я прошу у тебя пару дней, чтобы… м-м-м, — не договорив, стонет, громко втягивая через стиснутые зубы воздух, а заодно ещё и матерится.

Я сама морщусь от боли, будто бы она моя, а не Тимура.

— Опять болит?

Он отталкивается от двери и, сгорбившись, не отрывая ладоней от головы, нетвёрдой походкой оказывается возле дивана. Тимур садится на него и, скрючившись, утыкается лбом себе в колени.

— Это всё грёбаное похмелье от дешёвого пива, — чуть ли не скулит Тимур.

Сдерживаю в себе замечание, что пиво-то здесь и ни при чём, мои слова сейчас точно не принесут никакого облегчения.

— Дать обезболивающее? — предлагаю я осторожно.

— Закончились. Да и что бы я сейчас ни принял, всё полезет обратно. Мля-я-ять, — рычит Тимур себе в колени. — А может, тебе и не придётся терпеть меня ещё два дня. Я просто сдохну здесь от боли. Разрешаю предать мой труп Таганрогскому заливу. Боже…

От того, как напрягаются его пальцы, которые буквально дерут голову, у меня ёкает в животе. Тимур сидит на краю дивана, сложившись пополам, прижимается головой к коленям и покачивается из стороны в сторону. Это жуткое зрелище.

Я не могу просто сидеть и смотреть на это. И врача он вызвать не даст. Так что мне остаётся делать?

Я поднимаюсь со стула и нерешительно перемещааюсь на диван. Сажусь рядом с Тимуром. Выжидаю несколько мгновений, набираясь смелости в своём решении, а потом тихонько, только одним пальцем прикасаюсь к плечу Тимура.

— Можно?

Тимур вздрагивает, словно получает удар. Я сразу же отдёргиваю свою дрожащую ладонь.

— Что ты хочешь? — он чуть приподнимает голову с колен.

— Помочь...

Тимур недоверчиво косится на меня прищуренными глазами, но, тяжело выдохнув, всё-таки выпрямляется. И я принимаю это как согласие.

Никогда не делала этого другим, но знаю и помню, как делала мне мама. Моя аллергия на некоторые лекарственные препараты не всегда давала возможность их принимать. Иногда с головной болью приходилось бороться только так…

Я осторожно касаюсь макушки Тимура пальцами, а по их подушечкам будто ток пробегает: так колются коротко стриженные волосы. А моё сердце уже бешено колотится в груди, разгоняя кровь по венам, как цунами.

Дав себе всего секунду привыкнуть к этому току по коже, я обхватываю уже всей ладонью затылок Тимура и чуть вдавливаю пальцы в его колючий ежик. Тимур издаёт стон и прикрывает глаза, учащая дыхание. Я вижу, как мышцы его татуированной шеи напрягаются. Делаю ещё одно движение пальцами, плавно скользя ими по затылку. Всю мою ладонь, кажется, прокалывают миллионы крошечных иголочек. Бритый волос Тима жёсткий, но это совсем не больно. Это странное ощущение. Мне оно нравится.

От мысли, что сейчас я прикасаюсь к Тимуру, спирает дух. Я вдруг понимаю, что в первый раз прикасаюсь к парню вот так, сидя с ним тет-а-тет. Впервые мой рот почему-то наполняется слюной, когда смотрю на мужское лицо перед собой — лицо Тимура. И у него очень правильный профиль. В нём нет резких и неотёсанных линий. У Тима крупные черты лица: широкий лоб, нос с едва видимой горбинкой, мягкие и пухлые губы, чуть выступающий вперёд подбородок, плавно переходящий в заметную линию челюсти, которая сейчас очень плотно сжата.

Снова пальцами я сдавливаю голову Тимура. Веду ими вниз, к шее… И неожиданно Горин сам подаётся к моей руке. Слегка запрокидывает голову и выгибает спину дугой. Протяжный стон летит из его груди, когда я касаюсь каменной шеи. Я чувствую под пальцами каждую напряжённую жилу и мышцу.

Медленно и очень аккуратно снова скольжу ладонью к макушке.

И за миг Тимур словно обмякает и его неровное дыхание становится тише. Он опускает плечи, а голову перестает держать такой напряжённой. Она теперь свободно качается, подстраиваясь под движение моей ладони.

— Мля-я-ть, — протяжно стонет Тимур, а я настороженно замираю: он ругается или так выражает одобрение? — Мне надо прилечь, — просит сипло.

— Да, конечно…

Я сразу же убираю руку от Тимура, а скорее даже отдёргиваю. Может, я что-то сделала не так? Я ведь не мастер массажа, просто повторяю по памяти мамины движения.

Собираюсь встать с дивана, освободить место для Тимура, но он вдруг просто ложится на левый бок, устраивая голову прямо мне на колени. А ещё обхватывает мою ладонь пальцами и прижимает к своему затылку. Короткие волоски тут же колют мне кожу.

— Можешь ещё? Или я сдохну, — так вымученно шепчет он, не открывая глаз.

От прикосновений Тимура у меня сразу кружится голова, а кислорода словно и не было в лёгких. Поэтому голос становится непривычно хриплым.

— Могу… — смотрю, не моргая, на свои пальцы, укрытые пальцами Тимура.

Моя ладонь с бледной кожей и заметными сине-зелёными венами на тыльной стороне и его ладонь, забитая тёмными узорами татуировок, сухая, смуглая кожа с засохшими ссадинами на выступающих костяшках — такой контраст даже ярче, чем чёрное и белое. Мы невероятно разные…

Оторвав взгляд от наших ладоней, я снова осторожно сдавливаю пальцами затылок Тимура. Его рука сразу же перестает накрывать мою и медленно сползает на диван. Я опять слышу шумный выдох, всё ещё больше похожий на стон. И с каждым движением моих пальцев ощущаю, как Тимур обмякает у меня на коленях. Его голова тяжелеет, сильнее придавливая меня к дивану, дыхание становится с каждой секундой всё тише. Его тёмные ресницы перестают дрожать. И в какой-то момент я понимаю: Тим уснул. Вот так вот просто, лёжа на моих коленях. Он не просыпается, даже когда я прекращаю массировать ему голову.

А я теперь и пошевелиться боюсь. Замерев, смотрю на спящее лицо Тимура. И всё внутри меня дрожит. Сердцу как будто места не хватает под рёбрами.

Сейчас я вижу Горина другим. Беззащитным. Слабым. Одиноким. То, что я сказала ему вчера, было лишь от обиды, от жуткого желания задеть его. Но я не думала, что окажусь настолько права. Как и не представляла, что кроется за грубостью и гадким характером. Парень с татуировками, который зверски бьёт морды каким-то отморозкам по подвалам, всего лишь глубоко несчастен и обижен на весь мир.

Я так и сижу на диване. Не двигаюсь, пока у меня на коленях спит Тимур. Да и двигаться-то я не хочу. Правда, кончики моих пальцев горят от мысли прикоснуться к той самой брови с выбритым на ней уголком. Провести от неё к почти зажившей ссадине на скуле, ощутить, насколько колючая щетина на подбородке, а потом дотронуться до крупных, шершавых губ Тимура… От этой мысли я неосознанно облизываю, а потом до боли кусаю свои губы и сжимаю пальцы в кулак.

Меня изнутри обжигает мысль: я же не могу вот так… влюбиться, да?

И в голове всё кружится, как на карусели, и сердце стучит слишком отчаянно… Кажется, что его слышит весь мир. Мне больно и хорошо от его ударов одновременно.

Становится как-то всё равно, что вокруг полный бардак. Везде осколки, грязь и валяются деньги. Мои чувства сосредотачиваются лишь на одном… На том, кто сейчас спит на моих коленях.

Не знаю, сколько проходит времени, пока я не засыпаю с Тимуром тоже.