Глава 33

Мне так тепло. Даже жарко. Будто бы меня придавили к работающей батарее. Нет желания двигаться.

Который час? И почему я проснулась без звонка будильника? Проспала? И почему моё тело так жутко затекло?

Я всё-таки распахиваю глаза. Обычно утром сразу после пробуждения вижу перед собой или обои в мелкий цветочек на стене или шторы блэкаут, полностью закрывающие окно.

Но сейчас перед моими глазами нет ни того ни другого. Нет вообще ни одной знакомой детали, принадлежащей моей спальне. Но уже через секунду меня пронзают воспоминания вчерашнего дня.

Под нарастающий стук сердца я поднимаю взгляд: вот ворот чёрной футболки, крепкая шея... И, стоит мне только увидеть затылок с коротко стриженным ёжиком тёмных волос, в груди всё замирает.

Я лежу, уткнувшись носом между лопаток Тимура. Теперь нетрудно догадаться, почему мне так тепло. Тело Тима как печка, и я прижалась к нему не только носом. Я прильнула к нему вся. Даже мои ладони греются о его горячую и широкую спину.

Какое-то время я не шевелюсь. Слушаю равномерное дыхание Тимура. Такое спокойное, глубокое. Это совсем непохоже на того Тимура, к которому я успела привыкнуть: грубого, вспыльчивого, нервного…

Боже, я серьёзно сейчас подумала о том, что привыкла к Горину? От этой мысли морщусь с улыбкой на лице.

А ещё, лёжа вот так у спины Тимура, я могу рассмотреть узоры татуировок, виднеющиеся из-под рукава его футболки. Я видела эти тату, но никогда в упор не разглядывала. А сейчас чёрные рисунки непривычно близко ко мне. Чуть ниже предплечья у Тима выбиты голые ветви какого-то дерева. Это острые, резкие линии, к которым, кажется, притронься — и поцарапаешься. И я не касаюсь их. Хоть и очень хочется.

Даже сжимаю пальцы, чтоб они так не зудели. Сжимаю и наконец прихожу в себя. Возвращаюсь в реальность, что ждёт меня за пределами этого дивана.

Мне надо домой.

За окнами веранды уже не слышны ни ветер, ни дождь. Всё стихло. Да и свет фонаря больше не падает на диван. Веранда словно в сером тумане, а значит, сейчас раннее утро. В конце апреля светает обычно около пяти, а маршрутки до Ростова ходят с шести утра точно.

Я должна бежать…

Каждое моё движение осторожнее, чем у сапёра. Медленно, не сводя взгляда с коротко стриженного затылка, я отодвигаюсь к краю дивана. Правда, эта рухлядь решает издать противный скрип. Я каменею, боясь моргнуть, а Тимур шумно втягивает носом воздух и… всё. Он не двигается и не переворачивается. Продолжает спать дальше.

Подождав ещё какие-то секунды и не переставая смотреть на Тимура, я всё-таки выползаю из-под пледов, укрывающих нас обоих. Потом аккуратно поднимаюсь и с дивана.

Я сразу же ощущаю холод, царящий на веранде. Через слои одежды он мгновенно добирается до моих костей. Желание нырнуть под покрывало к Тимуру появляется сразу же. Рядом с ним ведь так тепло… Я даже бросаю взгляд через плечо: Горин укрыт пледом и сладко спит на старом диване.

Но тут же себя одёргиваю. И чего я жду? Пока он проснётся? Я же до пепла сгорю от смущения, если сейчас Тимур откроет глаза и просто спросит, как мне спалось.

Только вот дома меня ждёт тяжёлый разговор с мамой.

Надеваю кроссовки, хватаю рюкзак, запихиваю в него всё, что вчера было высыпано оттуда, беру ветровку, свой разряженный телефон и даже лишний раз не дышу. Не хочу разбудить Тимура.

К двери иду на цыпочках. Но возле неё всё-таки приходится застыть. Я слышу у себя за спиной скрип дивана. По моим позвонкам сразу же проскальзывают холодные мурашки.

Снова не дышу, когда оборачиваюсь. Скинув с себя плед, Тимур уже по-хозяйски развалился на диване в позе звезды. Но он по-прежнему спит. Лицо расслаблено, выразительные губы слегка приоткрыты, широкая грудь плавно вздымается и опускается. А край чёрной футболки задран и оголяет крепкий живот с тёмной дорожкой волос.

Мне бы не глядеть на неё, но я краснею и смотрю именнотуда.Алею до самых кончиков ушей. Я ведь вижу, что с мужской физиологией у Тимура всё отлично. Ширинка его джинсов весьма заметно и вызывающе приподнята.

Стыдливо кусаю губы и отвожу взгляд. Я должна рвать когти на вокзал!

Беззвучно выдыхаю и заставляю себя выскользнуть с веранды в серое утро, тихо прикрыв за собой дверь.

***

Я оказываюсь права. Часы на автовокзале показывают половину шестого утра. Я успеваю на первую маршрутку до дома.

Но всю дорогу нахожусь в какой-то прострации. Мне нужно придумать, что сказать маме, а в голове только мысли о Тимуре. Не выходит сосредоточиться. Я то и дело возвращаюсь в то тепло, от которого сегодня проснулась. Вспоминаю сопение у себя в волосах, ощущение чужого, мощного тела рядом, сильных рук. Думаю об этом и рассыпаюсь. Хочется просто закрыть глаза и позволить этим чувствам себя поглотить.

Поэтому, когда я оказываюсь перед дверью своей квартиры, всё ещё не знаю, что говорить маме, как оправдываться.

Несколько минут я просто топчусь на лестничной клетке. Перевязываю хвост на затылке, тру холодными ладонями лицо, пытаюсь нацедить хоть немного слюны во рту, чтобы так противно не сушило горло. Даже снимаю с себя ветровку и запихиваю её в рюкзак, потому что меня кидает в удушающий жар от страха зайти в дверь перед собой.

Но сделать это приходится. Руки мои трясутся, когда костяшками пальцев несколько раз стучу по железному полотну.

Успеваю сделать всего три стука, как дверь в квартиру распахивается. Я будто бы получаю удар под дых. Прекращаю дышать на одном резком вдохе.

На пороге стоит моя мама: босая и закутанная в старый домашний халат. Бледная, светлые волосы растрёпаны, под опухшими глазами синяки.

Мы смотрим друг на друга, застыв по разные стороны порога квартиры.

— Мам… — я решаюсь сделать неуверенный шаг вперёд.

Она послушно отступает, пропуская меня в коридор. Я сразу же закрываю за собой дверь, встав на придверном коврике, и волна вины обрушивается на мою голову.

— Мам, прости, — шепчу, чувствуя, как в груди всё сжимается в ком.

— Где ты была? — сверлящим взглядом мама осматривает меня с ног до головы.

Что мне ответить? Я не знаю. От вида мамы и ощутимого запаха успокоительных, что уже успел проникнуть мне в лёгкие, голова становится совсем пустой.

— Я… — мямлю и мнусь на пороге. Пальцы сильнее сжимают лямку рюкзака, висящего у меня за спиной. — Мам, со мной всё нормально.

Она молчит. Лишь шумно дышит, скрестив руки у себя на груди, а опухшее лицо со следами плохого сна каменеет на моих глазах.

— Где ты была всю ночь, Аня? — холодно цедит мама.

Я с трудом сглатываю и проталкиваю в себя дерущее горло ощущение. Голова отказывается придумывать хоть какие-нибудь адекватные идеи.

— У Сони, — бормочу я, пряча взгляд в носы своих кроссовок.

Но меня резко ведёт вперёд. Я даже теряю равновесие на какие-то доли секунды. А это мама дёргает меня к себе, схватив за рукав. Я ошалело поднимаю на неё взгляд. Она очень грубо стаскивает с меня рюкзак, бросает его на пол в коридоре, а потом с такой же грубостью хватает меня за руки. Поочерёдно мама закатывает рукава моей толстовки до локтей. И делает это так резко, что слышен треск ткани.

— Ты чего? — ошарашенно шепчу я, наблюдая, как мама с остервенением осматривает мою кожу на внутренних сгибах локтей.

— Я не знаю, что думать, — шипит мама, перестав стискивать мои запястья. Отступает, пронзая рассерженным взглядом. — Ты не ночевала дома, не отвечала на звонки. Где ты была и с кем?!

Мысленно я отчаянно взываю к своей голове. Мне нужно что-то сказать. Должна же я как-то оправдаться...

— Я была у Сони, — повторяю тихо. Правда, решаюсь всё же добавить: — С девочками.

— С какими девочками?

— Одногруппницами.

— Ты же врёшь мне, Аня! Я разве воспитывала тебя лгуньей? Где ты была?! С парнем?! — голос мамы повышается, лицо краснеет.

Я впервые вижу её такой. И этот злой блеск в глазах тоже вижу первый раз. Он пугает. Мне действительно становится не по себе. Говорить маме правду нельзя во что бы то ни стало. Наверное, именно это и провоцирует меня наконец-таки начать думать и врать…

— Нет, — отчаянно трясу головой, отрицая слова мамы. А дальше всё летит с моего языка без запинки: — Мы с девочками готовили проект по философии, у Сони было вино, они пили, я тоже решила попробовать. Чуть перебрала и заснула.

Я замолкаю и, хлопая ресницами, смотрю на маму. Сама не понимаю, откуда такое взялось в моей голове. Жду реакции с диким желанием вжаться куда-нибудь в угол. Понятия не имею, что сейчас будет…

Но из двух зол я инстинктивно выбрала наименьшее. Правда про нашу дачу и живущего на ней Тимура точно обернётся большим скандалом, чем обвинение самой себя в распитии алкоголя.

А мама молчит. На её лице сначала появляется оторопь, а потом и недоумение. Нахмурившись, она разглядывает меня так, словно видит в первый раз. В тесном коридоре нашей квартиры мне становится очень душно. Противные, липкие капельки пота стекают по моей спине.

— Ты пила вино? — жёстко спрашивает мама.

Я снова с трудом сглатываю. Но мне нужно продолжать врать.

— Прости, — почти шепчу. — Мне стыдно, что так вышло, — хоть здесь говорю как есть. — Я заснула, а телефон мой действительно разрядился. Мам, знаю, ты сейчас злишься. Я заставила тебя переживать и…

— Там были мальчики? — она грубо меня обрывает.

— Нет, — уверенно верчу головой.

— Врёшь! — Мама аж дёргается, сжав кулаки. — Тебя споили там?

— Да ничего такого не было!

А её уже понесло. Глаза расширяются, наполняются паникой, а голос — истерикой.

— Сколько парней там было? Кто-то тебя трогал? Может, ты просто не помнишь. Или тебя запугали. Мне ведь сразу эта Соня не понравилась. Я же как чувствовала…

— Мам! — Я не выдерживаю и кидаюсь к ней. Обхватываю её за плечи, заглядывая в раскрасневшееся лицо. Кажется, она совсем меня не слышит. — Ничего такого со мной не было. Я жива, здорова. Я дома. Мне правда стыдно, что не пришла ночевать. Но ведь мне уже восемнадцать и…

— И что? — мама ловит мой взгляд. Глаза её широко распахнуты. — Мы же с тобой столько раз обсуждали, что никаких гулянок. Тебе надо учиться. А ты что? Бухаешь на чужих хатах? Шляешься с кем-то по ночам? Сейчас ты вино где-то пробуешь, а потом что? В оргиях участвовать будешь? — мамино шипение как крепкая оплеуха.

Я не ожидаю таких слов. Они звучат дико. Отшатываюсь от мамы, готовая задохнуться от накатившей волны возмущения.

— Мам, ты чего? Я же извинилась.

А моя родительница сжимает губы в одну тонкую линию. Смотрит на меня со всей строгостью. Я даже вижу, как её шея покрывается пятнами.

— Будешь теперь отчитываться за каждый шаг, — чеканит мама, вскинув подбородок. — Без моего разрешения из дома ни ногой. Не воспитала я тебя, видимо, порядочно. Значит, начну перевоспитывать сейчас. После пар - сразу домой. Будешь отзваниваться мне. Никаких лишних прогулок. Поняла?

От такого стального тона у меня противно сжимается желудок, а в груди поднимается буря. Сейчас мне никак нельзя сидеть дома под присмотром мамы. Мысль, что мои поездки в Богудонию окажутся под запретом, как нож по нервам.

— Я теперь под домашним арестом? — спрашиваю, а дрожь в голосе скрыть не могу.

— Да! — холодно бросает она. — Именно так. Теперь живо переодеваться, завтракать и помогать мне с уборкой квартиры.

Сверкнув глазами, мама стискивает челюсть и демонстративно покидает коридор, скрывшись на кухне. И заодно ещё хлопает дверью.

А у меня от её ответа подскакивает в груди сердце. И, пускай получить наказание за ночёвку вне дома было предсказуемо, слёзы всё равно собираются в уголках глаз. Свою вину я понимаю, но сидеть дома?

Едва не срываюсь, чтобы выпалить маме вслед громкое и протестное: «Нет!»

Но вовремя сжимаю ладони, вдавливая в них ногти. Никакого развития скандала. Нельзя всё усугублять.

Мне ничего не остаётся, кроме как снять кроссовки, поднять брошенный мамой посреди коридора рюкзак и на ватных ногах плестись к себе в спальню.

Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, а через секунду уже стекаю к полу. Усаживаюсь на него и лишь тогда понимаю, как сильно меня колотит.

Тело, голова — да я вся становлюсь какой-то тяжёлой. Что-то я устала врать. Моё враньё как трясина, которая засасывает в себя ещё сильнее при каждой попытке выбраться из неё.

И сколько мне ещё нужно этой лжи, чтобы скрыть то, что происходит со мной за стенами этого дома? Сейчас я вру всем: маме, Соне, преподавателям, что будут спрашивать меня о пропусках. Лгу всем, кроме Тимура.

Тимур!

Мне хватает всего нескольких мгновений, чтобы подорваться с пола, найти в рюкзаке телефон и броситься к розетке с торчащим из неё зарядным устройством у изголовья кровати.

Прямо в грязной одежде сажусь на неё и подключаю мобильный к белому шнуру. Нетерпеливо жду, дёргая ногой, пока разрядившейся до ноля гаджет сможет включиться. И, как только загорается экран, я вижу на нём значок нового сообщения от Тимура.

Пульс подскакивает. Лицо пылает. Губы тут же становятся сухими. Все мамины выпады в мой адрес вдруг кажутся чем-то далёким, когда я открываю сообщение от Горина, отправленное мне более получаса назад.

«Ань, ты где? Уже дома?»

А сам Тимур был в сети буквально только что. Удивительно, что он не спит. Я сразу же пишу ответ:

«Привет. Я дома»

Но отложить телефон не успеваю. Надпись«онлайн»под ником Тимура появляется мгновенно и так же быстро сменяется на«печатает…».

«Не слышал, как ты исчезла. Почему не разбудила? Я бы отвёз тебя до города».

Отвёз до города? Тимур явно ещё не протрезвел, ибо с чего такая щедрость? Со вздохом прикусываю нижнюю губу. А не разбудила я тебя, Горин, потому что никогда не проводила ночь с парнем — даже такую скромную — и понятия не имею, как бы прятала свои красные щёки и уши. Но пишу совсем иное:

«Не стала будить тебя. Тебе нужно отоспаться. Как голова?»

Тимур снова быстро отправляет мне ответ:

«Всё нормально. А как спалось тебе?»

Мне? Мои ладони сразу же становятся влажными, а в груди приятно тянет. За последнее время это был мой самый крепкий и спокойный сон. Только стоит ли об этом знать Тимуру?

Но от ответа меня спасает новое сообщение с прикреплённым к нему фото:

«Ты, кстати, забыла…»

Пока изображение подгружается, я глазею на расплывчатые пиксели. Это же не может быть селфи Тимура?

И неважно, что фраза«ты забыла»совсем никак не соотносится с моими дурными мыслями.

А на фотографии всего лишь две моих тетради с конспектами. Видимо, не заметила их, в спешке собираясь бежать домой. Меня словно по носу щёлкнули. Становится неловко. Я действительно подумала, что Тимур мне пришлёт своё фото?

И следом меня накрывает разочарованием. Теперь уже вообще не имеет значения, что пришлёт мне Тимур. Я даже не знаю, сколько будет длиться мой домашний арест и насколько он будет строг.

А забытые мною тетради были бы идеальным поводом прокатиться в Богудонию.

«Придётся тебе позаботиться о моих конспектах. В ближайшие дни я точно не смогу приехать за ними»,— вздохнув, печатаю и отправляю Тимуру.

«Мама поругала?»— сразу же приходит ответ.

Хоть сообщение без смайлика, но мне уже представляется, как ехидно приподнялсиь у Горина в этот момент уголки губ. Цокнув, пишу:

«Она переживает и злится».

«И что ты сказала ей?» — интересуется Тим.

За закрытой дверью спальни слышатся шаги. Я напрягаюсь, готовая скинуть телефон на тумбочку. Но звуки в коридоре стихают — кажется, мама из кухни прошла к себе в комнату. Подождав ещё немного и убедившись, что никто не собирается зайти ко мне, пишу:

«Сочинила, что была у подруги, мы выпили вина, и меня отключило».

«Достойная отмазка», — на моём экране появляется текст и смеющиеся смайлики.

Но я даже нахмуриться не успеваю, как он отправляет мне ещё одно сообщение:

«Ань, ты же не передумала? Я могу остаться ещё на несколько дней здесь?»

Я отвечаю Тимуру безо всяких сомнений:

«Да, конечно».

Он читает моё сообщение сразу. И под именем«Тимур Горин» очень долго светится надпись«печатает…».

Я жду ответа, сжав телефон в ладонях. Смотрю на экран, затаив дыхание. Не могу даже представить, что так долго печатает мне в сообщении Тимур.

А ответ оказывается краток:

«Спасибо».

Без смайликов и скобочек. Но от этих семи букв даже через экран чувствую искренность. Улыбаюсь его ответу. Тимур обычно не сильно-то и вежлив, и оттого сейчас его «спасибо» какое-то по-особенному честное.

Только это не значит, что я стану закрывать на всё глаза. И пускай мы сегодня спали на одном диване, под одним пледом и грели друг друга одним на двоих теплом, а теперь я жутко краснею, и в моём животе всё так приятно сжимается, когда я об этом вспоминаю.

«Только, пожалуйста, приберись там. И не устраивай никакие погромы», — быстро отправляю Тимуру. —«И не напивайся».

«Я больше не буду. Честно. А пока твои тетрадки будут в безопасности», — его сообщение сопровождается десятком улыбающихся смайликов.

Теперь я сама улыбаюсь от уха до уха. Но всего секундочку.

— Аня! Ты там уснула?— слышу за дверью строгий голос мамы.

Быстро блокирую телефон и откладываю его на тумбочку.

— Да, мам! — выкрикиваю хрипло, подскакивая с кровати.

Вряд ли теперь моя жизнь дома будет тихой. Я сама себе её испортила.

И пускай мне пришлось наврать с три короба, пожертвовать ни в чём не виноватой Соней, выслушать от мамы весьма гадкие слова и даже попасть под домашний арест, но сегодняшнюю ночь я всё-таки оставила тайной.

Только что дальше?..