Глава 41

Следующий мой день проходит так: если я попадаюсь на глаза маме, то она с меня их не сводит. Следит за каждым моим движением.

Когда в обед мне звонит Соня, а я просто решаю ей не отвечать, переведя вызов на беззвучный. Тут же дверь моей комнаты распахивается, и на пороге уже стоит мама. Она застаёт меня сидящей на кровати и в прямом смысле устраивает мне допрос на тему, кто звонит и почему я не беру трубку.

И хоть остаток дня я нахожусь в своей комнате за закрытой дверью, так и оставив телефон после звонка Сони на беззвучном, меня не покидает ощущение, что мама в коридоре и подслушивает, готовая ворваться ко мне на любой подозрительный шорох.

Сейчас быть пойманной на переписке с Тимом мне категорически нельзя. Но и не отвечать ему я не могу. Возможно, вероятнее земля окажется квадратной, чем вариант, что его сообщения будут проигнорированы.

Я жду их. Я не дышу, когда смотрю на экран телефона. Сердце замирает при надписи«печатает…»возле имени«Тимур Горин».

Его фото из социальной сети рассмотрены всего за один день до дыр. Я жуть как хочу его видеть, а не сидеть в четырёх стенах под надзором мамы.

Стараюсь без надобности из комнаты даже и носа не показывать. Сижу то за столом, то на кровати, обложившись конспектами, на которые мне, честно говоря, сейчас плевать. Это лишь пыль в глаза маме.

Потому что я вся — и мысленно, и физически — в переписке с Тимом. А она проходит где-то на радужных облаках.

Он осторожно интересуется, как я себя чувствую после вчерашнего. Смущённо улыбнувшись экрану, отвечаю, что хорошо, но всё же умалчиваю о дискомфорте внизу живота и тянущих мышцах на внутренней стороне бёдер.

И тут же заливаюсь краской с головы до ног, потому что Тимур сразу пишет мне о своём стояке и желании разместиться между моих разведённых ног. Раньше такая пошлость вызвала бы во мне лишь отвращение. А сейчас мне достаточно закрыть глаза и нырнуть в омут своих воспоминаний: отблески свечей на веранде, тяжесть крепкого тела, прижимающегося ко мне, влажные губы…

Я думаю только об этом. Мысли о драке, о том, какие неприятности меня будут ждать, об объяснениях с Соней, о встрече с Петровой после всего случившегося и разозлившейся маме отходят куда-то даже дальше, чем на второй план.

А вот утром в понедельник всё меняется. Приходится замазать тональным кремом ссадину на лице и доложить маме подробно о своём расписании в академии с точным указанием времени окончания последней пары.

Она даже контролирует то, в чём я сегодня собралась идти на занятия. Благо рубашка в клетку, джинсы и распущенные волосы, которыми я собираюсь прикрывать след от ногтей Полины, её устраивают. А я отмалчиваюсь. Чем быстрее мама угомонит свою разыгравшуюся бдительность, тем скорее я смогу найти повод слинять в Богудонию.

Это единственное, чего я хочу. Ну ещё написать Тимуру или получить от него какое-нибудь сообщение. На часах всего половина девятого утра. Предполагаю, что Тим ещё спит, ведь в сети последний раз он был, когда закончилась наша переписка — в полвторого ночи. Так что пока я его не тревожу.

А в академии меня уже ждёт встреча с Соней. Подойдя забрать своё забытое пальто, я сталкиваюсь с ней, выходящей из гардероба.

— Привет, — нарочито громко здороваюсь с Трофимовой, которая с каменным лицом проскальзывает мимо и бросает мне холодное:

— Привет.

Столбенею. Видеть такой Соню непривычно. Правда, чего я ожидала? Вчера я так ни на один ее звонок и не ответила. Я даже передумываю забирать забытое пальто сейчас и сдавать свою ветровку. Сразу же следую за Соней. Она видит, что я семеню рядом, но молчит.

— Погода сегодня — кошмар. Я думала, меня снесёт ветром, — пытаюсь завести непринуждённый разговор хотя бы о погоде.

— Угу, — равнодушно отвечает она.

Всё. Беседа не вяжется. Соня достаёт телефон, не обращая на меня никакого внимания, что-то листает на экране и уверенно шагает в сторону аудитории. А я иду по пятам. Ощущаю себя прям паршиво. Молчание Трофимовой какое-то ужасное.

— Сонь, ты обижаешься? — спрашиваю аккуратно.

— Я? Да с чего бы? Ты ж не динамишь мои звонки и сообщения, — не отрывая взгляда от телефона, ехидничает она.

— Я видела. А потом забыла перезвонить.

— Обо всех моих пяти пропущенных в течение дня?

И что мне на это сказать? Я ведь за вчера так и не придумала себе достойного оправдания. У меня не рожала кошка, меня не украли инопланетяне…

— Мы просто с мамой… — завожу свою типичную шарманку, но Соня резко меня обрывает:

— Ань, хватит мне врать. Не хочешь со мной общаться — не общайся! — И ускоряет шаг.

— Это я подралась с Петровой, — моментально слетает с моего языка, а сама я останавливаюсь посреди коридора, вцепившись пальцами в лямку рюкзака на плече.

И Соня тормозит тоже. Оборачивается и смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

— Чего?

— Я пропала со студенческой весны, потому что подралась с Полиной, — признаюсь честно.

А смысл уже врать? Вряд ли это всё долго будет оставаться в тайне. Соня ошарашенно моргает и даже немного бледнеет.

— Ань… Да ну, — она неверяще качает головой.

А я, сжав губы, одним уверенным кивком лишь подтверждаю её сомнения. Соня сокращает между нами расстояние.

— Твою мать… Как?

— Я вышла в туалет, а туда заглянули Петрова и компания…

А потом я буквально в минуту укладываю свой рассказ о вечере студенческой весны, пока нас, стоящих посреди коридора, огибают спешащие на первую пару студенты. Умалчиваю я лишь о Горине. Сама ещё не знаю, стоит ли говорить о нас кому-то. Да и расскажет ли Полина о том, что видела…

Соня слушает меня, и её глаза все больше становятся похожи на блюдца.

— Это она тебя так? — подруга взглядом указывает на замазанную тональником ссадину на моей щеке.

Я снова встряхиваю головой так, чтобы пряди волос немного прикрыли лицо.

— Я даже не знаю, что сказать, — потрясённо шепчет Софа.

— Ты же сама говорила, что нужно ей патлы повыдёргивать, — я вяло улыбаюсь и жму плечами.

— Так я образно… Я и подумать не могла, что ты это сделаешь по-настоящему. Полина заслужила, но, Ань, она же жизни тебе не даст. Вдруг отомстить захочет? — Из холодной и сдержанной Софьи Трофимовой подруга быстро превращается в привычную Соню, которая всегда вовлечена в чьи-либо проблемы или сплетни.

Но звонок на пару прерывает наш разговор, завязавшийся прямо посреди коридора.

В аудиторию я захожу, не чувствуя, как бьётся сердце. Что меня там ждёт, знают только высшие силы, да и то не факт. Если Петрова на месте, то случиться может что угодно.

Да и вообще… Кажется, понимание, во что я вляпалась, начинает приходить ко мне только сейчас.

Но Петровой и Жени нет в аудитории. Они обе не появляются ни на первой, ни на второй паре. Радоваться этому или нет — непонятно. Может, они всё это время на допросе у ректора? Вряд ли Иван Андреевич забыл о нас. Зато на третьей паре я получаю сообщение от Тимура.

«До скольких у тебя пары? Я заберу тебя после них».

Только мне не дают и секунды, чтобы обрадоваться и ответить. Тишину лекции нарушает громкий стук в дверь, а потом в ней появляется голова нашего методиста из деканата:

— Извините, Просветову Анну ждут у ректора.

Соня сжимает под столом мою коленку, а у меня перехватывает дыхание. Что, уже настал час расплаты? И до выхода меня провожают двадцать пять пар глаз и шушуканье.

К кабинету ректора я иду по пустому коридору, прижимая к себе заледеневшими руками ветровку и рюкзак. Растерянно пытаюсь сосредоточиться и хоть как-то настроиться на разговор с Иваном Андреевичем. Оказавшись у его приёмной, сжимаю ручку двери, собираясь потянуть её на себя. Но и без моих усилий она резко распахивается, едва не ударив меня по лбу. Чудом успеваю дёрнуться в сторону. Но сердце тут же кувырком летит куда-то вглубь живота, потому что я вижу знакомые носки кроссовок на затёртом паркете. Поднимаю глаза, переставая дышать. Передо мной Тим. Одет, как всегда, в тотал блэк: джинсы, футболка, татуировки на руках.

Как не подкашиваются мои ноги, когда встречаюсь взглядом с Тимуром, даже не знаю.

Я словно в кадре фильма: мир вокруг переходит в слоу мо. Остаётся лишь только Тим. Его лицо серьёзно, губы плотно сжаты.

Какие-то секунды мы так и замираем у дверей кабинета ректора. Я не ожидала увидеть Тимура прямо здесь и сейчас. Но моя душа уже борется с телом. Я ужасно хочу кинуться к Тиму на шею и уткнуться в неё носом, но руки и ноги ослабли. Да и мы с ним ещё не обсуждали, как вести себя вне Богудонии. Могу ли я демонстрировать чувства? Или лучше никому о нас не говорить?

Так что мне остаётся лишь сжимать пальцами дверную ручку. А от холодного взгляда Тимура холодеет и у меня в груди. Вдруг он не рад меня видеть? Вдруг после той ночи я успела себе что-то напридумывать? Но всё равно собираюсь произнести хотя бы тихое «привет», только голос секретаря ректора перебивает моё намерение.

— Девушка, проходите. Иван Андреевич ждёт.

Я киваю, правда продолжаю смотреть на Тима. Чувствую себя невероятно потерянной, когда он делает шаг в сторону, освобождая мне проход. Опустив голову, собираюсь проскользнуть в кабинет. Но по моим пальцам неожиданно проскальзывает тепло, а ещё я слышу тихое:

— Всё будет нормально. Не переживай. Жду тебя в машине напротив академии, — вполголоса произносит Тим.

И меня немного отпускает. К ректору на экзекуцию я захожу хотя бы без ощущения нарастающей паники. Тим рядом и готов меня поддержать.

Оказавшись в кабинете Ивана Андреевича, я вижу его расположившимся в массивном кожаном кресле за т-образным столом. Стоит мне только появиться на пороге, как он указывает мне на него рукой.

— Добрый день. Присаживайтесь.

— Добрый день, — здороваюсь сипло и тихонько сажусь на крайний стул за столом.

И, пока ректор молча рассматривает какие-то бумаги перед собой, я стараюсь дышать ровно. Искоса поглядываю то на Ивана Андреевича, то на огромный шкаф-стеллаж напротив меня, заставленный от пола до потолка пронумерованными папками.

— Просветова Анна Николаевна, — ректор нарушает молчание, строго произнося моё имя. Я сразу же вздрагиваю и поворачиваюсь к нему. — Студентка первого курса юридического факультета, бюджет, общий балл четыре целых восемь десятых. И как так получилось, Анна Николаевна, — Иван Андреевич бросает на меня осуждающий взор поверх своих очков, — что вы решили поучаствовать в драке?

Сцепив пальцы и зажав их между коленями, пытаюсь объясниться:

— Я не хотела. Просто… — неожиданно самой для себя я замолкаю.

Просто что? Что сейчас я должна сказать, чтобы сменить гнев ректора на милость? Что придумать? Какой должна быть моя история, дабы оправдать меня? Тем более я не знаю, что скажет или уже рассказала сама Петрова и её друзья. Да и хочу ли я оправдываться? Вздыхаю и опускаю взгляд в пол.

— Иван Андреевич, я расскажу вам всю правду.

— Буду признателен, — чеканит он.

И я выдаю всё как есть. От самого первого дня нашего знакомства с Полиной. Не скрываю весь свой позор и не умалчиваю о том, как голой попала в мужскую раздевалку. Кто-то сказал бы, что я сексот, ябеда, обиженка. Но мне плевать. Да, я переживаю о последствиях своего поступка, но не испытываю стыд за то, что несколько раз заехала Полине по лицу. Я хочу, чтобы Иван Андреевич понял, что в тот вечер я не могла по-другому…

Ректор, не перебивая, слушает меня.

— Я сама считаю, что агрессия порождает лишь агрессию, только Полина перешла все границы. Я тоже ведь не железная. Возможно, я сама её спровоцировала, дав ту пощёчину. А потом просто пришлось от Полины защищаться, — подытоживаю я и наконец решаюсь посмотреть на Ивана Андреевича.

Он облокотился на стол и задумчиво вертит в руках очки.

— Тебе и дальше придётся от неё защищаться. И не только тебе. Сегодня здесь была её мать. Они, оказывается, уже и побои сняли.

Я кусаю губы, а зажатые между коленями ладони леденеют.

— Побои? — переспрашиваю под тяжёлый стук сердца.

— Разговор с матерью Петровой был сложным. Тем более все, кого я поймал тогда в коридоре, утверждают, что ты первой кинулась на Полину. Ну, — ректор делает паузу, — кроме Горина. Неожиданно он встал на твою сторону. Но его слово против показаний других…

Меня бросает в жар. Лицо горит, да и в груди тоже. И, видимо, Иван Андреевич это замечает.

— Не моё дело, конечно, но вас, Аня, что-то связывает с Тимуром? — ректор многозначительно приподнимает брови.

— Мы… — прочищаю горло, — дружим.

— Горин — не самый лучший вариант для дружбы. Тем более в вашем положении.

Я непонимающе хлопаю ресницами, а Иван Андреевич откладывает очки на стол. Трёт пальцами виски, поправляет галстук, как-то слишком тяжело переводит дыхание и только потом решает продолжать:

— Аня, мне приходилось не раз разнимать драки. Только вот все они были спровоцированы парнями. А вот женских драк ещё не было. Тем более когда один из участников имеет в родственниках весьма уважаемого чиновника, — с намёком понижает голос. — Дед Полины Петровой — очень уважаемый и высокопоставленный человек. Её семья прямо заявила, что собирается устроить нашей академии проблемы, если…

— Так вы расскажите о Полине правду, — перебиваю я ректора. — Всё, что рассказала я.

— Не в этом дело, — Иван Андреевич почему-то отводит от меня взгляд. — Мишин показал мне видео, как ты первой бьёшь Полину в том туалете.

Огорошенно внимаю услышанному. Видео? Значит, нас там снимали?

— Я и не скрываю этого. Мне пришлось. Я защищалась. Поговорите с нашей группой. Они же могут рассказать, что я не раз подвергалась нападкам Полины, — смотрю на ректора с надеждой и даже подаюсь чуть вперёд. Перестаю сжимать коленями ладони и хватаюсь за подлокотники.

— Разбирательства никого не интересуют. Там своя правда. Ты просто не с теми ребятами тот вечер решила провести. У Красно мать в министерстве образования, у Мишина родной дядя в администрации губернатора работает. А Горину-старшему наша академия в ноги должна кланяться . Так что…

Я судорожно сглатываю и обессиленно горблюсь на стуле. Ректору не хватает только одной фразы: что это дети каких-то шишек, а я просто Аня Просветова. Без роду и племени.

— У меня серьёзные неприятности, да? — спрашиваю уже прямо.

Иван Андреевич опять берёт в руки свои очки. То разводит их тонкие дужки, то снова сводит.

— Ну, приятностью эту ситуацию не назовёшь. Но на самом деле всё не так и ужасно.

Головой я понимаю, куда сейчас будет клонить ректор. Правда, слушать это не хочется. Но есть ли у меня выбор? Во рту сохнет, в горле уже противно и даже болезненно першит, а пальцы сильнее сжимают подлокотники.

— Иван Андреевич, что от меня теперь хочет Петрова?

***

Из кабинета ректора я выхожу как пыльным мешком ударенная. Пара уже закончилась, и коридоры заполнились студентами, голоса которых слышу так, словно нахожусь под толщей воды.

Держу в руках пальто, вызволенное из гардероба уже на автомате, и ветровку и просто плыву в этом глухом шуме.

Где-то в глубине себя я понимаю, что нужно было готовиться к этому с того самого момента, когда моя ладонь оставила след на щеке Полины.

Но новости от Ивана Андреевича ещё не уложились в моей голове. Сейчас я только и думаю, что на парковке у академии меня ждёт Тимур. И чем дальше от моей спины оказывается дверь кабинета ректора, тем быстрее становится мой шаг.

Из самой академии я буквально выбегаю, не накинув на плечи ни ветровку, ни пальто, наплевав на прохладный, моросящий дождь. Шлёпаю кроссовками по лужам и не обращаю внимания на вибрирующий в заднем кармане джинсов телефон.

В том, что это звонит мне не Тимур, я уверена. Я ведь вижу его на противоположной стороне улиц, через железные прутья ворот. Скрестив руки и накинув капюшон ветровки, он сидит на капоте своей машины и занят явно не тем, что набирает в данный момент мой номер. А другие звонки для меня сейчас и не важны. Мама. Соня. Папа Римский.

Я бегу к Тиму. Он замечает моё приближение. Поднимается на ноги, а меня будто бы кто-то в спину подталкивает.

Если сегодня утром я ещё боялась представить, что могу хоть как-то проявить чувства к Тимуру при посторонних, то сейчас влетаю в его руки. Он обнимает меня и, зарывшись лицом в мои влажные волосы, бормочет:

— В машину давай, живо.

Я выполняю этот приказ беспрекословно. Отодвигаюсь от Тима и намереваюсь сесть в его автомобиль, но боковым зрением улавливаю яркое пятно на другой стороне улицы — тошнотворно-розовый пиджак Полины.

Направляю голову туда как-то неосознанно.

И там, возле серебристой иномарки, я вижу Петрову с компании одного из парней, участвовавших в драке. Кажется, это и есть тот самый Мишин. Они оба смотрят в нашу с Тимуром сторону. Между нами метров тридцать-сорок, но не почувствовать, как взгляд Петровой буквально четвертует меня, невозможно. Тревога уже заполняет грудь.

— Тим, там Полина, — произношу настороженно и так же кошусь и на Тимура.

— И что? Покажи ей средний палец, — усмехается он, но не перестаёт держать ладонь на моей талии.

А я напрягаюсь всем телом. Не поворачивая головы, поглядываю в сторону, где стоят Мишин и Полина. Жду от неё любой провокации. Что она там может? Подбежать и снова вцепиться мне в волосы? Или крикнуть какую-нибудь гадость в спину? Но ничего не происходит. Розовое пятно просто исчезает из поля зрения. Это даже как-то пугает… Не в стиле Полины, так сказать.

Когда я сажусь в машину Тима, то вижу, что исчезла с парковки и та серебристая иномарка. Выдыхаю, подперев затылком подголовник пассажирского сиденья.

— Как прошла беседа с ректором? — сразу спрашивает Тимур, даже не успев закрыть за собой дверь.

Повернувшись к нему, понимаю, что не хочу ни о чём говорить. Я просто хочу прильнуть к Тиму. Поэтому придвигаюсь и прижимаюсь лбом к его плечу. Прохладные капли на ткани ветровки жгут моё лицо, а я лишь закрываю глаза.

— Ань, всё хреново, так? — Тимур вздыхает мне в волосы, а когда я так и не отвечаю, не переставая подпирать лбом его плечо, он уже нетерпеливо тормошит меня, бодая носом мою макушку. — Не молчи.

— А как ты здесь оказался? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Вообще-то меня к себе вызывал ректор. Разве я мог ему отказать? — слышу в голосе Тима сарказм.

— Ты же прячешься?

— Я просто не хочу ехать домой. Да и к Богудонии уже привык. — А вот этих словах ни капли издевки.

— И что сказали тебе?

— Ничего нового. Объясняли, что таким поведением я позорю репутацию отца.

— Они ему позвонят?

— Понятия не имею. Даже если и так, то что? Он сильно не расстроится, — хмыкает Тим, но тут же опять становится серьёзным. — Я от тебя наконец услышу ответ или нет?

Тимур касается ладонью моего лица. Аккуратно обхватывает за подбородок и заставляет меня поднять голову. Я нехотя открываю глаза и попадаю под хмурый взгляд Тима. Неожиданно замечаю, что бритый уголок правой брови уже практически зарос. Видимо, сейчас я готова думать о чём угодно, только не о своих проблемах… Но от реальности никуда не денешься, как ни старайся.

Набираю в грудь воздуха и, грустно улыбнувшись, выдыхаю, сама не веря в то, что говорю:

— Кажется, меня отчисляют.