Глава 47

Под шуршащим накрахмаленным одеялом тепло. Тим укутал меня в него по самый нос, которым я то и дело шмыгаю.

До конца я всё никак не успокоюсь.

Стоит мне только пустить в свою голову воспоминания о том, что произошло в Богудонии, как слёзы накатывают новой волной.

Как ни странно, оттуда мы вернулись в город. Тим привёз меня в небольшой отель, сняв в нём номер.

Всю дорогу сюда я рыдала взахлёб. Чувство разочарования, обиды, злости кипело в крови. И стыд тоже никуда не делся. Всё-таки мама застала меня с Тимуром не в шахматы играющей.

В страшном сне я ждала разоблачения, боялась, что, узнай она правду, всё обернётся грандиозным скандалом. Но мама переплюнула саму себя.

«Шалава».

«Потаскуха».

Она вогнала мне эти слова в душу так, что и гвоздодёром не вытащишь. Это больно.

Ведь мама должна любить своего ребёнка не за что-то: не за оценки, поведение, успехи, — а лишь потому, что он просто есть. Просто так. По умолчанию. Почему же у нас всё по-другому? Что я сделала не так? Или не сделала?

Эти вопросы мучили так, что я с трудом двигалась. Тим буквально заставил меня принять душ. Сам раздел, собрал мои волосы в хвост, настроил воду, пока я откровенно захлёбывалась слезами.

Я плакала, даже стоя под тёплыми струями из душевой лейки. Тим вытащил меня из ванной, закутал в махровый отельный халат и отнёс в кровать.

И я так и лежу. Не двигаюсь. Просто слушаю шум воды в ванной. Теперь там Тимур. И смотрю в одну точку — на соседнюю белоснежную подушку. Глаза уже горят от солёных слёз, которые всё никак не хотят заканчиваться.

В ванной быстро становится тихо. И уже через пару минут Тим забирается ко мне под одеяло. Распаренный и ещё немного влажный после душа. Он обнимает меня со спины и сразу притягивает к себе. Гладит ладонью по влажным волосам. От его тепла и нежности мне сразу же хочется зарыдать ещё сильнее. Но я пытаюсь держаться. Делаю один глубокий вдох, проглатывая в себя подступающий всхлип. Правда, выходит дерьмово. Я издаю звук, очень похожий на скулёж.

— Если хочешь, можешь ещё поплакать, — шепчет мне в затылок Тим.

— Куда уж больше, — хриплю я севшим от рыданий голосом. — У меня и так глаза уже, наверное, как две щёлки.

Тим слегка приподнимается надо мной и заглядывает в моё лицо.

— Ну да… — произносит наигранно строго. — Лучше не плакать. Точно как щёлки. Жуть.

В другой раз я бы улыбнулась. Шутливо пихнула бы в бок Тимура. Я ведь понимаю, что ему хочется разрядить обстановку. Но сейчас всё мимо… Даже выдавить из себя что-то наподобие улыбки я не готова.

И Тим чувствует это. Он ещё крепче обнимает меня, прижавшись носом к моим волосам.

— Забавная штука получается. Я могу неделями не появляться у отца — ему плевать. А у тебя какой-то запредельный контроль, — задумчиво вздыхает Тимур.

— Мама не была такой раньше, — тихо всхлипываю я.

— Возможно, ты просто не замечала этого.

— Тим… — мой голос срывается, и меня опять трясёт. — Я же не такая… не такая, как она говорила…

Объятия Тимура становятся сильнее. Он стискивает меня под одеялом так, будто бы я сейчас могу исчезнуть. Я зажмуриваюсь и вжимаюсь в его руки.

— Твоя мать перегнула палку. Не дай её словам сломать тебя, — Тим переводит дыхание. Я чувствую, как его ладонь протискивается между моими руками, прижатыми к груди. Тимур находит мои пальцы, крепко переплетает их со своими и вдруг резко выдыхает: — Давай уедем?

— Мы же и так уехали… — бормочу я.

— Нет. Вообще уедем отсюда.

И до меня доходит… Это ведь предложение сбежать, да? Я распахиваю глаза — насколько это можно сделать опухшими щёлками — и настороженно замираю, слушая, как ровное дыхание Тима теряется в моих волосах.

— Как уедем? — спрашиваю тихо и даже перестаю плакать.

— На машине.

— Куда? А учёба? А деньги?

— Завтра сядем и на свежую голову решим, куда можно поехать. Да и что мешает тебе учиться где-то в другом университете? Денег на первое время хватит. А если поучаствовать ещё в парочке боёв, то…

— Нет, Тим! Никаких боёв! — сипло восклицаю я, вздрогнув.

— Хорошо-хорошо, — покорно соглашается он, целуя меня в затылок. — Значит, найду просто хоть какую-то работу. Может, у меня не семь пядей во лбу, и я не стану крутым адвокатом, но руки-ноги-то есть. Что нам терять, Ань? Возвращаться к отцу я не собираюсь. А ты… — Тим поглаживает пальцами тыльную сторону ладони — Я не хочу давить. Можно уехать хотя бы на лето. К морю, например, пока твоя мама не успокоится…

Я даже не успеваю нарисовать в своей голове то самое море, о котором заикнулся Тим. Упоминание моей матери не даёт мне этого сделать. Я снова слышу её слова и физически ощущаю на себе тот взгляд, наполненный отвращением.

В груди колет. Глаза болезненно щиплет. Прямо в сильных горячих руках Тимура я сжимаюсь в комок.

— Мне так обидно… — я опять распускаю сопли: утыкаюсь лицом в подушку и судорожно всхлипываю.

— Я знаю, Ань… — сипло шепчет Тим. Он прижимается ко мне всем телом. Ведёт носом по волосам. — Я знаю, что это за чувство...

***

Удивительно, как успело потеплеть на улице после нескольких дней, безвылазно проведённых в гостинице. На деревьях буйствует зелень, на городских клумбах полно тюльпанов, и воздух наполнен ароматом цветущей черёмухи.

А я кутаюсь в широкое серое худи Тима. Пришлось одолжить у него кое-что из одежды. Более или менее чистыми остались только мои джинсы. Свою толстовку, повалявшуюся на пыльном полу веранды, я постирала и оставила сушиться в номере отеля.

Теперь я иду по тротуару в уютно безразмерном худи, пахнущем Тимуром, щурюсь от яркого солнца, и эта шикарная весенняя погода меня особо не радует. Ведь я знаю, что сейчас добровольно собираюсь подать заявление об отчислении.

Я решила не ждать, когда меня вызовут забрать документы. Я заберу их сама. По собственному желанию, а не потому, что так захотела звезда ТикТока.

Я шла к этой мысли несколько дней.

Точнее, ночей, пока Тимур сопел у меня под боком. Спит он, кстати, невероятно забавно. Подкладывает под щёку ладонь и слегка выпячивает нижнюю губу. Всего пару недель назад я и представить не могла, что он может быть таким расслабленным и уязвимым. Такого Тима хочется тискать. От такого Тима не ждёшь, что он станет размахивать кулаками и выбивать из противников дух.

Но мне уютно с ним, каким бы он ни был. Даже хмурым и слегка отстранённым, потому что знаю: ночью он накроет меня одеялом по самый нос, чтобы я не мёрзла.

Я знаю, что за его колючками есть душа. Израненная. Больная. Но живая душа.

Эти три дня Тим просто был рядом. Когда я плакала, он обнимал. Когда отказывалась от еды, изображал из куска пиццы летящий самолёт. За эти три дня, проведённые в изоляции от мира, я вдруг поняла, что больше не выдержу никаких унижений. Ни от Петровой, ни от мамы. Они диктуют мне условия. Но я не хочу ни становиться на колени, ни сидеть под замком, слушая о том, что меня ждёт будущее проститутки.

Да и как вообще мои отношения с мамой докатились до этого: оскорбления, угрозы…

Я хочу хотя бы попробовать дышать свободно. Хочу просыпаться и не ждать с опаской того, каким образом меня могут сегодня унизить. Не прятать телефон, не шугаться в сторону, когда увижу разноцветные волосы или розовый пиджак. Не скрывать, что влюблена.

Я серьёзно обдумала слова Тима о поездке на море. Пускай не навсегда, а только на время. И чем больше об этом думала, тем сильнее внутри крепла мысль, что мне это нужно. Чёрт возьми, да я просто морально выдохлась.

Правда, Тим за вчерашний вечер раз сто спросил у меня: а точно ли я готова вот так сорваться и уехать?

Только решение уже принято: я пишу заявление на отчисление, а потом пробую попасть домой, чтобы собрать самые необходимые вещи. Сегодня моя мать должна быть на дежурстве. И даже если пересекусь с ней дома, то разговаривать хочу один на один. Без ушей Тимура.

Поэтому я тихо убежала из гостиницы утром, не став его будить. Тем более это была первая ночь после скандала, когда я не плакала, и Тиму не пришлось до утра убаюкивать меня бесконечными отвлекающими разговорами. Он спал крепче, чем младенец. Даже похрапывал. Оставив записку на тумбочке о своих планах на день, я сразу поехала в академию. Сейчас у моей группы как раз физкультура в бассейне, так что шанс встретить кого-то из одногруппников маловероятен. А Соне я объясню всё как-нибудь потом…

К кабинету декана я подхожу с ледяными ладонями. Как бы я ни храбрилась и сколько бы ни говорила себе, что при необходимости могу поступить в любой другой университет, это непростой шаг. Но приходится взять свой страх за руку и вместе с ним переступить порог деканата.

А ухожу я оттуда уже через пару минут. Именно столько времени требуется, чтобы написать заявление с просьбой отчислить меня по собственному желанию и отдать его секретарю. Она мне даже и слова не говорит, ни одного вопроса не задаёт. Лишь забирая лист с моим заявлением, дарит мне сочувствующий взгляд. Да и чёрт с ними! Зато мне как-то сразу дышать становится легче. Особенно когда моя альма-матер остаётся где-то за углом соседней улицы. Если я сюда и вернусь, то точно уже другой Аней Просветовой.

Направляясь к автобусной остановке, лезу в карман худи за телефоном. С того дня, как Тим увёз меня из Богудонии, я не включала его. И дело не в приложении, что отслеживает моё местоположение. Даже если бы мама устроила скандал в гостинице и попыталась увезти меня силой, я бы ни за что не вышла за пределы номера.

Все эти дни мне хотелось просто тишины, уединения, а не вздрагивать от звонков и уведомлений в мессенджерах.

Но включить телефон и сообщить Тиму, что скоро буду в гостинице, не успеваю.

— Аня! — голос за спиной заставляет не только остановиться, но и ощутить неприятный холодок в животе.

А на нервной почве возможны галлюцинации?

Сжав телефон в пальцах, я резко оборачиваюсь. Нет. Это не галлюцинации. А жаль. Потому что передо мной стоит Петрова, держа в руках подставку с двумя стаканчиками кофе. Ну и какого чёрта она не на физкультуре, а здесь?

— Привет. Как удачно мы встретились с тобой, — улыбается Полина.

Точнее, пытается улыбнуться, но получается лишь неестественно искривить рот. Да и в целом она выглядит как-то… не так. Вроде бы всё привычно яркое: джинсовая куртка, украшенная множеством нашивок с пайетками, синие брюки, футболка с принтом, разноцветные волосы, собранные в тугой хвост, а про очередные блестящие серьги и макияж можно и не упоминать. Но обычно от присутствия Петровой воздух пропитывается надменностью. А сейчас же она будто потерянная. Стоит и просто моргает наращёнными ресницами.

— Чего тебе надо? — спрашиваю грубо, положив телефон обратно в карман.

Прикусив нижнюю губу, Полина несколько секунд жуёт её, а потом как-то слишком неуверенно заявляет:

— Поговорить.

— Мы уже поговорили, — зато я уверена в своём ответе.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, но через два шага спотыкаюсь от услышанного за спиной.

— Аня, извини.

Торможу на тротуаре. Снова оборачиваюсь, широко распахнув глаза. Смотрю на Полину, как если бы не её месте стояло привидение. Только стоит-то там не оно…

— Ты серьёзно? — непонимающе таращусь на Петрову.

— Так мы можем поговорить? — слишком настороженно интересуется она, чем окончательно вводит меня в ступор.

Петрова просит о разговоре? И, судя по её мечущемуся взгляду она действительно сейчас нервничает. Я же не могла попасть в параллельную вселенную? В чём подвох? И Полина пользуется моим обескураженным молчанием.

— Я попросила маму позвонить ректору и сказать, чтобы тебя не отчисляли, — выдаёт она.

А нет. Настоящий ступор накрывает меня именно сейчас. Я не знаю, что можно ей ответить. Мне остаётся лишь смотреть на неё не моргая.

Но неожиданно получаю толчок в спину. Меня едва не сбивает с ног группа подростков, летящих по тротуару на электросамокатах.

Я удерживаю равновесие лишь благодаря вовремя появившейся руке Полины. Она подхватывает меня за локоть, не позволяя мне шлёпнуться на асфальт.

— Может, сойдём с дороги и поговорим нормально? Моя тачка рядом, я подгоню её сюда. Ладно? Подождёшь? Пожалуйста! — Петрова сыплет вопросы, не давая мне опомниться.

Я просто продолжаю ошарашенно пялиться на неё и… киваю. А когда Полина исчезает, то стою и жду. То ли от шока, то ли чёрт знает от чего ещё. Возможно, от её «извини» и «пожалуйста». Эти слова как гром посреди ясного неба. Или мне это послышалось?

Нет. Не послышалось. И пяти минут не проходит, как возле меня тормозит белый «Мини Купер». Передо мной сразу распахивается пассажирская дверь.

— Ань, садись, — зовёт меня Полина, выглядывая с водительского места.

Держа сжатые пальцы в карманах широкого худи, я недоверчиво осматриваю её машину. Надо ли мне это?

— Мне правда нужно поговорить с тобой. Пожалуйста, — голос Полины звучит взволнованно.

Второе её «пожалуйста» окончательно меня дезориентирует. Интуицию, намекающую, что любого разговора с Петровой лучше избегать, заглушает банальное любопытство.

Один неуверенный шаг вперёд, и я уже захлопываю за собой пассажирскую дверь.

В салоне автомобиля Полины на удивление уютно: белые кожаные сиденья, панель из светлого дерева и витает сладкий аромат кофе, идущий от тех самых стаканчиков, что были в руках у Петровой несколько минут назад. Теперь они стоят на панели. Только этого уюта и роскоши мне мало, чтобы расслабиться. Я терпеливо жду, когда Полина начнёт говорить дальше.

Какие-то секунды она молчит. Боковым зрением я вижу, как она прокручивает на пальцах свои кольца. А потом делает шумный вдох и выдыхает:

— Я тебе завидую.

Я закрываю глаза и медленно, глубоко дышу, стараясь оставить самообладание при себе. Но получается как-то не очень. Мне хочется истерически рассмеяться. Я прижимаю к лицу ладони, грубо тру его и только потом поворачиваюсь к Полине:

— Это прикол?

— Я не про внешность сейчас или одежду. Уж извини, — кривится она. Её взгляд устремлён прямо перед собой. — Просто… Горин так смотрит на тебя, — с нескрываемой горечью произносит Полина.

— Ты влюблена в него? — спрашиваю прямо, покрываясь мурашками.

— Не то чтобы... Просто… — Полина жмёт плечами и продолжает вертеть то одно, то другое кольцо на подрагивающих пальцах. А потом тянется к одному из стаканчиков с кофе. Взяв его в руки, делает суетливый глоток и только потом продолжает: — Мне он нравился. Я хотела, чтобы он обратил на меня внимание. Но дальше самого обычного перепихона дело не пошло. Горин же всегда такой… грубый, порой нелюдимый, он вроде и в компании, но в то же время будто сам по себе. Никогда не видела, чтобы Горин за кого-то вписывался. И я не знаю, чем ты его зацепила. Так вы правда с ним вместе? — Полина наконец косится в мою сторону.

Лицо её напряжено. Пухлые губы сжаты. Да и сама Петрова выглядит как оголённый нерв. Теперь она не теребит кольца, а мучит стаканчик кофе: шкрябает по нему длинными ногтями.

Такая Полина сбивает с толку. Где непривычный яд, которым она, как скунс, заполняет всё пространство возле себя?

— Правда, — отвечаю ей сухо.

— Приворожила, что ли? — усмехается она, недобро сверкнув глазами.

А вот такая Петрова уже больше похожа на себя.

— Никого я не привораживала. Полин, зачем ты всё это мне рассказываешь? Что от меня хочешь? — спрашиваю резко.

— Не от тебя. А вообще, — она опять уводит взгляд. Смотрит на стаканчик у себя в руках, продолжая ногтем большого пальца скрести по изображению логотипа кофейни. — Хочу, чтобы кто-то так же ради меня что-то делал. Защищал…

Я удивлённо разглядываю Полину. Что вообще происходит? Как на это реагировать? Наверное, поэтому говорю первое, что приходит на ум:

— Вообще-то, Лапин тогда кинулся на Тимура.

Полина сразу же закатывает глаза.

— Лапин… — цокает она. — Да он что угодно сделает, чтобы ко мне в трусы залезть. Думаешь, почему он согласился сказать ректору то, что мне надо было? Ладно. Неважно, — Петрова подносит к губам кофе. Мне кажется, или её руки дрожат? Сделав несколько жадных глотков, произносит сипло: — Короче, тебя никто отчислять не будет.

Я не свожу взгляда с Петровой. Что не так, понять не могу. Почему из её рта летят не оскорбления и гадости, а что-то адекватное? Наверное, поэтому Полину так заметно потряхивает? Организм сопротивляется общаться нормально? У звезды ТикТока ведь нет такой привычки.

— И что заставило тебя изменить решение? — поражённо спрашиваю я.

— Да какая уже разница, — хмыкает Полина. — Просто выдохни, и всё. А ещё лучше вот, — свободной рукой она вдруг берёт второй стаканчик с кофе и протягивает его мне. — Давай чокнемся за перемирие.

Брать что-то из рук Петровой не очень-то и хочется. В салоне даже повисает неловкое молчание. Я смотрю на Полину с кофе в руках, а она на меня. Перемирие? Серьёзно?

Но ведь я вижу, как Петрова нервничает. Несмотря на свой яркий макияж, она бледная. Мало похоже, что сейчас где-то взорвётся хлопушка и с криком «розыгрыш» выбежит Красно и другие приспешники Полины.

Может, всему происходящему дать второй шанс? Может, ей действительно хочется, чтобы на неё стали смотреть по-другому? Или, после того как она постояла на коленях, в её голове хоть что-то щёлкнуло?

Из моей груди непроизвольно вырывается тяжёлый вздох, когда я всё-таки беру стаканчик из рук Полины. Он ещё тёплый. Я отгибаю носик у крышки и вдыхаю сладко-цветочный аромат кофе.

— Это лавандовый раф, Просветова, — ворчит она на моё принюхивание. — Между прочим, самый вкусный в этой кофейне. Дали в подарок. А куда мне два? Я обоссусь, пока домой доеду.

Лавандовый раф? Так вот чем так пахнет в машине. Правда, я понятия не имею, что это такое. Делаю осторожный глоток. Чувствую на языке сладкую пенку с явным нотками лаванды. Необычно и вкусно. Даже мой голодный желудок это подтверждает — он тихо урчит под худи Тимура.

А Полина уже приподнимает мне навстречу свой стаканчик кофе, словно салютует бокалом шампанского. Не удержавшись, я делаю ещё несколько глотков.

— Мир? — напряжённо интересуется Полина.

Теперь я ковыряю ногтями этикетку на стаканчике и сдержанно отвечаю:

— То, что мы пьём кофе у тебя в машине, не отменяет нашего разговора на парковке.

— Я и не претендую на твои извинения.

О-о-о. А вот и знакомые едкие интонации в голосе. Всё? Мира между нами хватило всего на пару минут?

— Мне и не за что извиняться, Полин! — возмущённо поворачиваюсь к ней. — Ты столько гадостей мне сделала. Я до сих пор не понимаю, чего ты привязалась именно ко мне. То плечом заденешь, то смешки в мою сторону. А то, что ты запихнула меня голой в мужскую раздевалку?

— Зато ты мне пощёчину влепила, — фыркает она.

— Надо было сделать это раньше.

— Серьёзно? — Глаза Петровой сужаются, а лицо перестаёт быть бледным. Да и чёткость теряет тоже. Я даже несколько раз быстро моргаю, пытаясь восстановить резкость.

— Может, если бы я… то... ты… — Неожиданно мой язык становится неповоротливым.

В прямом смысле. К нему как гирю привязали. Да и всё перед глазами слишком быстро теряет резкость. Что за?..

Но и испугаться я не успеваю. Страх вспыхивает лишь на секунду, а потом его топит в ощущении жуткой усталости. Мысли голове уже вязкие. Тело окутывает тяжёлое тепло.

Я говорю. Я точно говорю, потому что чувствую: мои губы шевелятся. Только я не слышу своего же голоса.

Что-то не так… Точнее, всё не так. Мир перед глазами крутится. И через гул в ушах я различаю голос Полины. Он звучит странно, словно его включили на зажёванной аудиопленке.

— Везу, да. Доплата за внезапность тоже будет. Всё, как договорились. Ну почти... Моргает через раз. Вижу, что отрубается.

Я хочу встать. Пытаюсь дёрнуться и закричать, но меня будто бетонной плитой придавливает, когда слышу жуткий, протяжный бас:

— Спи уже, овечка Анечка. Спи.