39. Осознанно. Артур

Уля вновь уснула, даже не успев толком договорить. Неразборчиво прошелестела последние слова себе под нос, светлые ресницы задрожали, и она плотно сомкнула веки. Тихонько засопела, приоткрыв рот как ребёнок, и доверчиво уткнулась в моё плечо.

Уставился на неё как на чудо. Разглядывал, не шевелясь.

Вот уж точно чудо... На мою голову. Не вовремя как...!

Что вот с ней делать?

По-хорошему надо бы от девчонки отстать.

Мне и раньше предложить ей было особо нечего — с первого взгляда видно, что не для этих она мест. Как занесло к нам дурным ветром, так и вынесет через год.

И пытаться удержать — это жизнь ей ломать.

Ведь умненькая, молоденькая, красивая... Всё у неё сложится и в карьере, и в жизни — с гораздо более простым, комфортным и удобным человеком, чем, к примеру, я. Человеком без багажа за плечами размером с груженый подвижной состав.

Не понимал я этого? Прекрасно понимал. Что не надо к ней лезть.

Только не лезть не получалось. Тянуло со страшной силой.

Уж не помню, когда в последний раз так было. И было ли вообще. Может, только по молодости — к однокласснице, которой таскал портфель, чтобы, дойдя до её дома, зажать в обшарпанном, пропахшем сыростью и подвалом подъезде.

А после, пьяному от первых ворованных поцелуев, шкериться по двору от её не в меру строгого отца.

На асфальте под её окнами написал «Юля, я люблю тебя, АШ». Тоже было, да...

Отхватил за это метлой по хребту от дворника. После дрался двор на двор с местными пацанами за то, что таскаюсь к их девчонке. Сейчас вспоминаешь с улыбкой, а тогда была целая война, даже приятелю моему сломали руку. Вот такая проблемная, вечно битая первая любовь у меня была.

Но было искренне плевать, потому что весь свет клином сошёлся на Соловьевой Юле.

Спать не мог, есть не мог, даже на гитаре научился пару аккордов бренчать, чтобы её впечатлить. Целых клумб на районе не осталось — все цветы оборвал. А потом... Потом она в Москву поступила, а меня и вовсе судьба так начала крутить, что надолго стало не до баб.

Сейчас уж наверно Соловьёва и не Соловьёва — жена чья-то, дети... И давно, конечно, всё это прошло. Детское было. Несерьезное. Но само ощущение вот этой безумной, разрывающей всё внутри тяги я до сих пор очень чётко помню. Не к самой Юле даже, а к образу, мечте. К чему-то жаркому и уютному. К тому, к чему хочется прикоснуться. Поймать и не отпускать.

И вот сейчас скребётся внутри меня что-то похожее — к этой девушке. Уже не такое восторженное, абсолютное, как в юности, а отягощенное опытом и прожитыми годами. В чём-то даже циничное, потускневшее. Но оттого будто только ещё более глубокое и отравляющее.

Осознанное.

Вижу все минусы. И что не по пути. Плюсов толком не нахожу. А всё равно... Не хочу пока отпускать.

Если б она хоть сама сопротивлялась. А она, дурочка... Вон как доверчиво прильнула. А целует, отдаётся как..!

Ну значит, и нечего думать об этом. Раз обоим хочется. А дальше... Жизнь такая штука, что толку нет загадывать. Всё равно не узнаешь никогда, как оно повернется.

Думал ли я ещё пару дней назад, что буду сейчас лежать в охотничьей избушке, прижимая к себе голую, от души отлюбленную Улю. Кто бы сказал — я бы у виска покрутил. Так что какие уж тут планы.

Да и вообще — сейчас бы с Трегубовым вопрос закрыть малой кровью. Ульку выпутать из этого всего. И самому выпутаться. А там уж посмотрим, будет у нас ещё что-то или нет.

С недосыпа мысли в голове ворочались вяло. Сутки выдались, мягко говоря, не самые простые. Я прикрыл глаза, покрепче прижимая к себе тёплую, податливую девушку, и тоже попытался вздремнуть. Зарылся лицом в её мягкие, душистые волосы. С наслаждением вдохнул.

М-м-м, как сахарная булочка с парным молоком...

Улька на вкус, на запах была прямо съедобной. Кожа нежная, шелковистая, ароматная — тянуло по-настоящему кусок себе откусить.

А внутри какая... Вдоль позвоночника прокатилось тягучей волной воспоминание. Тяжело отдалось в пах. Сочная, горячая-горячая, тесная, скользкая… И тоже, наверное, вкусная... Ночью, в темноте, попробую. Чтобы днём мою скромницу не смущать.

Улька розовела, стесняясь яркого света. Это было очень заметно. Не знаю, какой у неё был мужик до этого. И почему не сказал ей, что она настоящая красавица и стесняться ей совершенно нечего. Хорошо хоть других комплексов не навешал — зажатой она не была. Отдавалась с пылом, стонала сладко, сжимала собой так, что искры из глаз.

Вот тебе и холодная гордячка Ульяна Максимовна, как многие говорили про неё в деревне, принимая её нежелание быстро сокращать дистанцию чуть ли не за снобизм.

Поцеловал девушку за ухом, слизывая солоноватый вкус с кожи. Уля во сне повела плечом и чуть нахмурила светлые брови. Мешаю...

Вздохнув, снова закрыл глаза.

Но не уснуть, несмотря на тяжелую ночь. Внутри вибрировал нездоровый адреналин. Мысли лезли всякие. Много нехороших — про то, что найти могут. И что там с Лёшкой.

Но и светлые были — что внезапно досталась Улька. И что охрененный секс с ней. И хочется ещё. Только надо бы дать ей отдохнуть и нас обоих накормить.

Нехотя приподнялся с лавки и аккуратно вытащил руку из-под Улиной головы. Она завозилась и перевернулась на другой бок, но так и не проснулась.

Пока одевался, то и дело поглядывал на неё, зависая. Какая ж все-таки девка красивая...

Волосы золотым шёлком разметались по хлипким подушкам. Пухлые губы маняще приоткрылись, рождая пошлые мысли о том, что место этим губам на мужском члене. Кожа молочная, тонкая, будто прозрачная. И как контрольный в мою и без того поплывшую голову — призывно виднеющийся розовый камешек соска над сползшим одеялом.

Ох, Ульяша... Спи сейчас, ночью не дам.

Да и нет лучшего способа временно забыть про все проблемы, чем объятия желанной женщины.