Глава 39

Дальше я не помню, что было. У каждого из нас есть свой предел боли. Мой мозг отключился. Я перестала воспринимать действительность. Плавала в черном океане страданий. Я не помню, где я была, что происходило последующие дни. Только одно пульсировало в мозгу: «Даймонда больше нет!». Не верю! Невозможно! Мозг отказывался воспринимать, что именно из-за меня сердце волка перестало биться. Если бы я тогда это осознала в полной мере, то, скорее всего, утонула бы в жестокой реальности. Меня живьем бы сожрали угрызения совести.

В тот период, к своему стыду, я не вспоминала о беременности. Не помнила кто я. Зачем живу на этом свете. Его больше нет! Есть только тьма, беспросветная, черная, дремучая. Мне казалось я пробираюсь сквозь густую чащу леса, но вместо листьев на деревьях лезвия, и каждый шаг причиняет все большую боль. А я продолжаю ползти к неведомой цели. Упорно вперед, и содрогаясь каждый раз от новых порезов, которые никогда не заживут.

Первое более-менее осознанное воспоминание, сморщенное худое лицо Захария. Колдун бормочет какие-то неведомые слова. Комната наполнена вонючим дымом. Я кашляю. Смрад попадает в легкие, отравляет их, вызывает приступ удушья. Я бьюсь в конвульсиях. Хочу встать и убежать, а тело не слушается.

— Ты будешь жить, — приказ, уверенность, что будет, как он сказал, никак иначе.

— Пошел ты… — бормочу, еле шевеля губами. Я ненавижу его, их всех.

— Так найди в себе силы и прогони, — то ли кряхтит, то ли смеется.

И я нашла в себе силы вернуться в реальность. И помог не Захарий с его обрядами, нет. Меня вернуло к жизни тепло внизу живота. Я чувствовала, как он растет с каждым днем, как нуждается во мне, как просит быть сильной и согревает своей любовью. Мой сыночек уже тогда боролся за нас двоих. Он уже тогда был сильнее меня. Он смог сделать невозможное — заставить меня жить. Ради него. Ради того, чтобы услышать его смех, посмотреть в черно-серебристые глаза. А ведь они будут именно такими, в этом я ни капли не сомневалась. Он приходил ко мне во сне. Я видела своего мальчика, просыпалась в слезах и была готова сражаться. Прожить еще один день ради встречи с ним. Только для него я существую, он мое солнце в лабиринте непроглядной мглы. Ради него я справлюсь с любыми трудностями.

Я жила у Девида в стае. Мне сказали, что теперь тут мой дом. Такер не попадался мне на глаза очень долго. Он не приходил проведать. Никак не напоминал о себе. А я при воспоминании о волке, мечтала всадить ему нож, чтобы прочувствовал все, что с нами сделал.

А что сделала я? Этот вопрос я даже мысленно боялась себе задать. Это было слишком ужасно, чтобы осознать в полной мере. Моя вина жила со мной. Нещадно избивала меня каждую минуту. Но полное осознание — я его боялась как огня. Ведь тогда я сойду с ума. Не смогу увидеть сына. Или еще страшнее выносить его. Я боялась, ненавидела себя и окружающих, выла от безысходности и непрерывно говорила с крохой, живущим во мне.

Ко мне стал захаживать Девид. Спокойно реагировал на мои выпады. Выслушивал проклятья. А после приносил стакан с водой.

— Выпей. В горле ведь пересохло.

Пусть я смотрела на него сквозь призму своей ненависти. Не могу не отметить его магнетизма. Какой-то внутренней силы, ауры, подчиняющей волю. Глядя на каштановые волосы, припорошенные сединой, на цепкий взгляд светло-карих глаз, на его движения, нарочито медлительные, выверенные, хищные, я понимала, что в нем находят его жены. Есть некий вид обаяния, животного, магического, которое с годами только крепнет.

Нет, меня он, как мужчина не привлекал. И с его стороны за пять лет не было ни единого намека на интим. Но Девид непостижимым образом менял мое отношение к нему. Пробивался сквозь стену ненависти. Пролезал к сокровенным тайнам души. Вел душещипательные дружеские разговоры. Вначале о вещах отдаленных. О мироздании и законах вселенной. А позже все ближе подбирался ко мне самой. К детству, родителям, жизни. Девид проводил со мной очень много времени. Когда он был рядом, боль утихала, слезы пропадали. Он был сродни болеутоляющему. Я пропустила момент, когда приблизила волка недопустимо близко, позволила блуждать в своем сознании. А он, не теряя времени, связал меня невидимыми нитями, и превратил в послушную марионетку.

Разговор о Даймонде он начал, когда дитя во мне уже шевелилось.

— Зачем ты терзаешь себя, ты остановила зло. Ты спасла столько жизней, что поверь, судьба не раз вознаградит тебя за это, — его тихий, спокойный голос, убаюкивал меня как младенца.

— Нет… он не заслужил этого… я его…

— Тшшш… — приложил палец к моим губам. — Никогда не произноси даже в мыслях. Жасмин, я прожил с ним с младенчества. Я готов был принять его как сына. Любил его мать, и даже плод ее измены, был мне дорог. Настолько эта волчица вошла в мое сердце. И поэтому я могу тебя понять, как никто другой. Даймонд… порой… он заставляет поверить в свою доброту и… кхм… человечность. И я купился… не раз, — он говорит, слегка запинаясь, в словах звучит боль, сожаление. Сейчас Девид мне казался таким искренним, настоящим. Признания даются ему нелегко, но он продолжает. — Верил, что из него вырастет достойный волк. Но усыпив бдительность, он предавал. Он издевался над своими братьями. Сеял смуту в стае. И чем взрослее он становился, тем изощренней и кощунственней были его деяния. Мне ничего не оставалось, как запереть его в клетку. Я спасал стаю. Но так и не решился на более кардинальные меры. А он поднял руку на самое святое, он лишил жизни собственную мать, растерзал на куски брата. Я понимаю, почему ты прониклась к нему. Почему не разглядела черноту. С годами он научился так искусно ее прятать. Моя ошибка была, что я позволил использовать тебя в борьбе с ним. И я в этом искренне каюсь. Прости меня Жасмин, — посмотрел на меня таким проникновенным взглядом, цепко пробираясь в душу, в те уголки, в которые даже я не рисковала заглядывать.