Глава 42

Не этого ли я добивалась. Сама ведь бежала. Мечтала вырваться. Отчего же сейчас так больно? Смотрю на точеный профиль Даймонда. Жадно. Запоминаю каждую черту. Мне отчаянно не хочется выходить из машины. Хочу крикнуть: «Не отпускай!», а вместо этого судорожно хватаю ртом воздух.

Волк получил козырь. Узнал про сына. Он мог давить на меня и использовать, истязать морально. Такер и стая, узнав о моей беременности, поступили именно так. А Даймонд дает мне свободу. Отпускает к ребенку. Это сбивает с толку. Рушит мои устои. Не ожидала я подобного. Я привыкла к предательствам, к тому, что все поголовно всегда ищут свою выгоду. А он милостиво отпускает предательницу, убийцу. Как его после этого можно назвать чудовищем?

— Ты ведь мог меня заставить корчиться в муках. Заставить ответить за все, — говорю, едва шевеля губами. Я должна это спросить. Попытаться понять. Я давно не верю в добро и милосердие. Все пытаюсь отыскать скрытые мотивы его поступков.

— Зачем? — переводит на меня тяжелый взгляд. Опаляет серебристым сиянием, смотрю заворожено, там столько неведомого, прекрасного. А мне больше не суждено это познать. Он отрезает меня от себя. Деликатно. Осторожно и решительно. — Сеять дальше ненависть? Разлучать мать с ребенком, вариться в соку мести и негатива, добровольно вешать такой камень на шею? Я выбираю иной путь. Будь счастлива… Жасмин. Небеса даровали тебе сына, иди к нему, прижми к груди и больше не отпускай…

От его слов замираю. И только непрошеные слезы льются из глаз. Как же хочется закричать: «Это и твой сын тоже!». Но страх, угрозы Такера действуют отрезвляюще, не дают подчиниться зову сердца. Признание так и замирает в горле, проходится острым лезвием по истерзанному сердцу, вспарывает душу.

— А как быть с тем, что мы стали мужем и женой? — я хватаюсь за тонкие ниточки надежды, а они одна за одной рвутся у меня в руках. Я его теряю. Теперь навсегда.

— Разве для тебя это имеет значение, — горечь его слов ощущаю у себя во рту. — Ты давала признание охваченная похотью. Ведь только это было между нами. Есть до сих пор…

Наклоняется ко мне. Наши губы так близко. Поддаюсь вперед в ожидании поцелуя. Притяжение, которому невозможно противостоять. То, что мне никогда не объяснить. Его запах, он моментально берет в плен, окутывает, пленит.

Волк открывает дверь автомобиля. В спину веет холодом, в салон врывается запах расставания.

— Не только это, Даймонд, — хватаю его за руку, быстрее, чем это осознаю. Рефлекс. Не отдавать. Держаться. Никогда не отпускать. Притягиваю к себе. Легко касаюсь его губ. Провожу языком по шелковистой сладости. Издаю гортанный стон. Хочу больше, мой дурман, мое проклятье, мой яд, мое избавление. — Наш брак имеет для меня значение, — говорю сердцем. Сдерживая порывы, закричать ему в рот о любви. Чтобы мои слова прошли внутрь, прокрались в душу и остались там навсегда. Но что-то мешает. Что-то сдерживает крик признания. Говорю глазами. Пытаюсь проникнуть в его тьму, остаться там. Она особенная, нежная, страстная, успокаивающая. Его тьма пахнет счастьем.

— Брак… останется напоминанием нам всем, — проводит рукой по моей щеке. Вздыхает. Отстраняется. — Это будет уроком Такеру, что не ценил свою женщину. И нам с тобой как воспоминание, о том, что было, — закрывает глаза, словно боится, что я прочитаю там сокровенные тайны, — И чего уже не будет. Цени подарки судьбы, Жасмин…

Резко открывает дверь, выходит из машины. Обходит ее, подает мне руку, помогает выйти. Выхожу. Мотаю головой и стороны в сторону.

— Нет… нет… нет… — шепчу.

— Да. Это единственно верный для нас выход, — отпускает мою руку. Холод окутывает меня. Я словно падаю в ледяную бездну, и никогда мне больше не согреться, — Прощай…

Возвращается к машине. Я стою не могу пошевелиться. Приросла к земле.

— Жасмин? — зовет меня, возрождая надежду из пепла.

— Да! — оборачиваюсь. Превращаюсь в оголенный нерв. Наверно только сейчас в полной мере осознаю, насколько он дорог мне. Пусть только позовет. Я тотчас рухну в его объятия.

— Для вашей… ммм… семьи… будет лучше, если вы уедете. Как можно дальше. Стая творит то, что я не могу оставить без внимания. Война неизбежна. А примирение невозможно. Тучи сгущаются. Огради себя и сына от крови и смертей. Уезжайте…

Я протягиваю руку к нему с отчаянием, и все еще не угаснувшей надеждой. Даймонд садится в автомобиль, бросает взгляд через лобовое стекло. Смотрит, словно запоминает, оставляет в памяти мой образ. Прощается. Автомобиль ревет, в воздухе отчетливо пахнет гарью. Это сгорают мои надежды. Машина уносится прочь. А я продолжаю стоять, протягивая руку в пустоту.

— Я люблю тебя, — бормочу, падая на колени. И только ветер услышал мое признание.

Еще долго я орошала слезами землю. Сотрясалась в агонии потери. Это невозможно принять. Невозможно смириться. Сейчас все было еще сильнее, острее, чем тогда. Словно без него и я перестала существовать. Погибала вот тут, здесь и сейчас.

Но ведь Даймонд прав, у нас есть сын. И я обязана его отвоевать. Обязана собраться. Быть сильной, как никогда.

Поднимаюсь и бреду к ненавистному дому. Там, где у меня отняли мою кровинушку, где меня лишили счастья быть матерью, где взращивали день за днем мою ненависть. Я словно добровольно шагаю в камеру пыток. Ради сына. Только ради него, я смогу выдержать все. Непременно справлюсь.

Охрана пропускает меня внутрь. Смотрят удивленно. Молчат. Вхожу в дом. Он стоит на ступенях. Морщится. Болото в глазах закипает. Кажется, ощущаю зловоние.

— Я пришла к сыну, — говорю как можно тверже. Я не должна показывать слабость.

— Явление падшей самки. Его запах, — он кривится, сплевывает на пол. — Как ты посмела притащить его смрад в мой дом?

Вонь. Нестерпимая вонь. До тошноты. Вот что мы чувствуем друг от друга.