Глава 25.

*** Оля ***

Утро в Париже встречает меня мягким светом, который просачивается сквозь тонкие занавески.

Я лежу на кровати, всё ещё в той же комнате, где вчера примеряла платье, и первым делом тянусь к телефону.

Сердце сжимается в ожидании — я почти уверена, что увижу десятки пропущенных звонков от Рустама, злые сообщения, полные его обычной наглости, или хотя бы что-то, что покажет, что моё фото в шёлковом платье его задело.

Но экран пуст. Ни звонков, ни сообщений. Только тишина.

Ему плевать? Так получается?

Он так «скучал», что теперь слишком занят, чтобы ответить?

Гнев вспыхивает где-то в груди, но я тут же давлю его.

Если ему всё равно, то мне тем более.

Я в Париже, в городе, где, кажется, можно загадать любое желание, и оно сбудется.

А моё желание простое — забыть этого козла, который только и делал, что унижал меня, заставлял чувствовать себя меньше, чем я есть.

И не важно, что где-то в глубине души его прикосновения, его голос, его запах всё ещё вызывают дрожь удовольствия.

Я не буду об этом думать. Не буду думать о нём.

Я встаю, накидываю лёгкую ночную рубашку и выхожу на балкон квартиры Сладеньких. Утренний воздух прохладный, пахнет свежей выпечкой и чем-то неуловимо парижским. Улица внизу оживает медленно: редкие прохожие спешат по своим делам, кто-то несёт багет, кто-то тянет за руку сонного ребёнка.

Небо затянуто облаками, но даже они здесь кажутся какими-то изящными, словно нарисованными акварелью.

Я обнимаю себя руками, пытаясь прогнать холод и мысли о Рустаме, которые, как назойливые мухи, всё ещё вьются в голове.

— Оленька! — голос Ани вырывает меня из раздумий.

Я оборачиваюсь и вижу её на соседнем балконе, с фотоаппаратом в руках. Щёлк.

Она делает снимок, не предупреждая, ловя меня в этой утренней полудрёме, с распущенными волосами и босыми ногами.

— А ты говоришь, что некрасивая. Ты просто бомба!

Я смеюсь, чувствуя, как щёки теплеют от её слов. Аня всегда умела делать комплименты так, что они звучат искренне, без фальши.

— Спасибо, Ань. Покажешь снимок? Пока еще не отфотошопила, — подмигиваю я, пытаясь скрыть лёгкую неловкость.

Она хохочет, её смех звонкий, как колокольчик, и через минуту уже стоит в моей комнате, показывая кадры на маленьком экране фотоаппарата.

Она начала снимать ещё до того, как я повернулась к ней лицом.

Один снимок — мой профиль, задумчивый, с мягким утренним светом, который обрисовывает линию скул.

Я смотрю на себя и почти не узнаю. Это не та Оля, которая пряталась в библиотеке, боясь собственного отражения.

Это кто-то другой — смелее, живее.

— Девчонки, пойдём завтракать! — голос Ромы врывается в наш уютный мирок. — Я проспорил круассаны собственного приготовления, так что готовьтесь к шедевру.

— Ром, сними нас! — Аня сияет, подталкивая меня к себе. — Когда ещё застанешь Олю в таком хорошем настроении?

Мне ничего не остаётся, кроме как подчиниться. Я дурачусь, строю рожицы, смеюсь, пока Рома играет роль фотографа, щёлкая нас с Аней на фоне светлых стен и утреннего Парижа за окном. Но вскоре его внимание переключается на Аню — он смотрит на неё так, будто весь мир сужается до её улыбки.

Я тихо отступаю, оставляя их наедине, и иду на кухню, где уже ждёт аромат свежесваренного кофе и тёплых круассанов.

Они возвращаются через полчаса, когда я уже домываю свою кружку.

Аня светится, её глаза блестят, а Рома выглядит таким довольным, что я невольно улыбаюсь.

Потеряв девственность, я, кажется, научилась замечать эти тонкие признаки — лёгкий румянец на её щеках, чуть растрёпанные волосы, то, как она касается его руки, словно невзначай.

Они занимались любовью, и Ане это явно понравилось.

Я подавляю смешок, опуская глаза в раковину.

— Наверное, за полчаса всю карту памяти израсходовали, — не могу удержаться от комментария, и они оба смеются, таким искренним, что я невольно заражаюсь их радостью.

— Ох, Оля, ты неподражаема, — Рома качает головой, всё ещё посмеиваясь.

— Ты собирайся, у нас сегодня большие планы, — Аня смотрит на меня с той своей командирской интонацией, которая не терпит возражений. — Спа-центр, парикмахерская, потом маникюр, педикюр, депиляция. Мы сделаем из тебя королеву.

— Ого, большие планы, — я поднимаю бровь, ставя кружку на сушилку. — А грудь ты мне не планируешь увеличить? А вдруг моему принцу не понравятся мои комариные укусы?

Рома прыскает со смеху, так сильно, что проливает кофе на стол, и я невольно хихикаю, глядя на его неловкие попытки промокнуть пятно салфеткой.

— Мне кажется, за последние два дня я услышал от тебя больше слов, чем за всю твою жизнь, — говорит он, всё ещё улыбаясь. — Это что, Париж так на тебя действует?

— Это плохо? — спрашиваю, вытирая стол.

— Наоборот, — Рома смотрит на меня с какой-то отеческой теплотой. — Ты наконец начала применять груз прочитанных книг.

— Груз, скажешь тоже, — Аня фыркает, отмахиваясь от него. — Оленька, одевайся, я сама всё уберу.

Я киваю, но, уходя в комнату, бросаю взгляд на телефон. Экран всё ещё пуст. Ни слова от Рустама. И это молчание ранит сильнее, чем его гневные сообщения могли бы. Но я отгоняю эту мысль. Сегодня я не буду думать о нём. Сегодня я в Париже, и у меня есть шанс стать той, кем я всегда боялась быть.

Я надену это платье, я буду сиять, и, может быть, хотя бы на один вечер я забуду его навсегда.