Глава 27.

На приём мы с Аней прибываем, когда за окнами уже сгущаются сумерки, и Париж зажигается тысячами огней. Зал, куда нас вводят, утопает в мягком свете хрустальных люстр, отражаясь в зеркальных панелях и мраморном полу.

Я сдаю приглашение на входе, и Аню тут же утягивают какие-то важные деятели искусства — их лица сияют, а её улыбка, как всегда, ослепляет всех вокруг.

Меня же снабжают бокалом шампанского, холодного, с мелкими пузырьками, и оставляют одну посреди этого великолепия.

Я стою, чувствуя себя чужой, и брожу взглядом по залу. Женщины в платьях, будто сошедших с подиумов, сверкают бриллиантами и жемчугами. Мужчины в строгих костюмах перебрасываются сдержанными улыбками, их жесты выверены, а лица слегка напыщенны. Официанты, словно тени, скользят сквозь толпу с подносами, их движения точны, но в глазах читается лёгкое высокомерие, как будто они знают, что этот вечер принадлежит им не меньше, чем гостям.

Я делаю глоток шампанского, и пузырьки щекочут горло.

Взгляды мужчин цепляются за меня, задерживаются чуть дольше, чем нужно, и я невольно ёжусь. В этом шёлковом платье, с его мягким сиянием и обнажённой спиной, я чувствую себя не королевой, а голой, выставленной на всеобщее обозрение. Сердце сжимается, и я ловлю себя на мысли, что хочу оказаться в своей библиотеке, где пахнет старой бумагой и пылью.

Хочу взять томик Ремарка, перечитать его горькую философию, утонуть в словах, которые всегда спасали.

А ещё — и от этой мысли щёки вспыхивают — хочу увидеть Рустама.

Зачем?

Чтобы снова попытаться собрать волю в кулак и сказать ему «нет»? Теперь, когда он молчит, игнорируя моё фото, это кажется таким простым.

Альберту я ведь отказала. Легко, играючи, дала понять, что секс меня не интересует.

Так почему с Рустамом всё иначе?

Почему даже через тысячи километров я чувствую жжение там, где касались его руки, его губы, его язык?

Это как ожог, который не заживает, и я ненавижу себя за это.

Я ловлю своё отражение в одном из зеркал, висящих вдоль стен. Сегодня мои волосы лежат мягкими волнами, струятся по плечам, как шёлк.

Кожа будто впитала золотистый оттенок осени, а серые тени под глазами, которые визажист нанесла с такой тщательностью, делают взгляд ярче, почти хищным.

Я выгляжу как женщина, которая пришла завоёвывать, а не прятаться. Но внутри всё дрожит, и я не знаю, готова ли я к этому.

— Юная леди скучает? — мягкий французский акцент врезается в мои мысли.

Я оборачиваюсь, качаю головой и бормочу, что не понимаю по-французски. Мужчина — высокий, с аккуратно уложенными волосами и слишком блестящим костюмом — улыбается, кивает и отходит, оставляя за собой шлейф одеколона.

Я выдыхаю, чувствуя, как напряжение отпускает. Нет, к такому вниманию я не готова. Мне бы тень бара, где за высокими стульями сидят люди, которые, как и я, хотят раствориться в полумраке, а не быть в центре внимания.

Я неловко забираюсь на высокий стул у барной стойки, чуть не запутавшись в подоле платья.

Умоляю бармена налить мне капучино — шампанское уже кружит голову, а я хочу сохранить ясность. Он кивает, и через минуту передо мной появляется чашка с густой пенкой, пахнущая ванилью и уютом.

— Ольга, — мягкий баритон, знакомый, как тёплое воспоминание, заставляет меня вздрогнуть. Я поворачиваю голову. Альберт. В смокинге, который сидит на нём так, будто его шили прямо на нём. Его волосы чуть тронуты сединой, а глаза смотрят с той же спокойной уверенностью, что и вчера. — Вот так встреча.

Я открываю рот, но слова застревают. Сердце делает лишний удар, и я чувствую, как жар поднимается к щекам. Он здесь, конечно, он здесь — дипломат, как-никак. Это логично. Но почему-то от его присутствия я теряюсь, как школьница.

— Вы мне не рады, — делает он вывод, и в его голосе мелькает лёгкая насмешка, но беззлобная, почти тёплая.

Я неопределённо пожимаю плечами, пытаясь собраться. — Просто придумываю новый повод отказать вам, — выпаливаю я, и тут же хочу провалиться сквозь землю. — А вы сегодня такой красивый.

Чушь. Полная чушь. Шампанское определённо плохо на меня действует. Но Альберт улыбается, берёт мои пальцы — его прикосновение лёгкое, но тёплое — и мягко целует их, заглядывая в глаза. Этот взгляд — он не давит, не требует, но в нём есть что-то, от чего моё сердце сбивается с ритма.

— Но вас сегодня я бы не смог затмить. Вы прекрасны, — говорит он, и его голос звучит так искренне, что даже самая циничная женщина растаяла бы.

А я? Я совсем не циничная.

Я романтическая дурочка, которая верит в судьбу, в знаки, в то, что всё не просто так. Может, это он? Может, Альберт — тот, кто поможет мне вырвать Рустама из моей души, из моей кожи, из моих снов? Может, он станет тем, кто выжжет эту болезненную зависимость, эту тягу к человеку, который видит во мне только свою собственность?

— Может, вам просто нужно примерить это платье? — я пытаюсь отшутиться, чувствуя, как голос дрожит. — Поверьте, в нём любая дурнушка станет прекрасной.

— Ив Сен-Лоран, полагаю, — он кивает на моё платье, и в его глазах мелькает искренняя оценка. — Да, они всегда украшают женщину.

Но сегодня именно вы его украсили. И не спорьте, Ольга. Я кое-что понимаю в женской красоте.

Я улыбаюсь, не в силах сдержаться. Его слова — как бальзам, как что-то, чего я не слышала никогда. Или слышала, но не от тех, кто видел во мне человека, а не трофей.

— Потанцуйте со мной, — говорит он, протягивая руку.

— С удовольствием, — отвечаю я, и это правда. Я уверена, что это будет приятно.