Глава 33.

— Почему парень может спать с одной, но при этом позволяет себе писать другой. В самом так сказать процессе. Что он хочет этим сказать?

— Кто он? — его взгляд становится острым, как будто он видит насквозь.

— Да говорю же, гипотетически. Книгу читаю и не могу понять.

— Книгу значит, — усмехается Марк, но в его усмешке нет насмешки, только братская забота. — Вообще тут два варианта. Либо он извращенец и всем пишет во время того самого, либо…

— Либо что?

— Рекламирует себя. Так сказать, демонстрация возможностей. А словами он не умеет, да и не по-пацански говорить, показать проще. Но вообще, если ты мужчине нравишься, он не будет тебе всякую пошлятину слать, а просто приедет.

— Ясно, — киваю я, чувствуя, как щёки горят. Его слова бьют в цель, и я понимаю, что Рустам — именно такой. Демонстрирует. Но зачем?

— Значит, не скажешь кто?

— Ты про что?

— Про то.

— Не поняла.

— Ладно, тихушница, — хохочет он в голос. — Пойдём, а то стемнеет скоро.

Мама остаётся в своём новом доме, и я, получается, впервые еду в квартиру одна. Братья отвозят меня, прощаются перед подъездом, отказавшись зайти — у них свои дела, свои жизни.

Я поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как усталость наваливается, как мысли о Рустаме снова лезут в голову. Но вдруг понимаю, что о чём-то забыла. Достаю телефон — он сел. Блин, Альберт, ужин.

Поднимаюсь на свой этаж и чуть не врезаюсь в чьё-то тело.

— Ай!

— Ой, простите, я торопилась.

— Надеюсь, ко мне?

Мужчина поднимается во весь рост, и я вижу Альберта.

Он трёт голову, в которую я врезалась ногой, и улыбается — такой милый, с этой своей тёплой улыбкой, которая освещает полумрак подъезда.

В пальто, которое облегает его мускулистое тело, подчёркивая широкие плечи и сильный торс, он выглядит как воплощение мужественности — уверенный, надёжный, с лёгкой сединой, которая только добавляет шарма.

В его руках — пакет, судя по всему, из ресторана, и от него веет теплом, заботой.

— Не смог до тебя дозвониться.

— И приехал.

— Конечно.

Я кусаю губу, смотрю на него снизу-вверх — он выше меня, сильный, но не давящий. В его глазах — нежность, и от этого внутри что-то тает. Пакет в его руках пахнет едой, и я понимаю, как он подумал обо мне.

— Подумал, если ты голодная.

— Ну пойдём, накормишь меня.

— В квартиру?

— Да, мама осталась на своей новой даче, так что сегодня я одна.

В полумраке подъезда я замечаю блеск его глаз и невольно сглатываю от мимолетного укола страха. Наверное, зря я так. Но Альберт здесь, а Рустам нашёл себе «всегда готовый рот».

И кто я такая, чтобы его осуждать? И кто он такой, чтобы занимать мои мысли, когда рядом идеальный мужчина — терпеливый, нежный, надежный? Я улыбаюсь ему, и мы входим в дом. Здесь запахи книг и чая смешиваются с его парфюмом, и на мгновение ко мне возвращается чувство безопасности. Сердце колотится от смеси волнения и какого-то детского восторга.

Я улыбаюсь ему, и мы входим в квартиру. На мгновение запах его парфюма в тесном коридоре дает мне обманчивое чувство безопасности. Сердце колотится — то ли от волнения, то ли от какого-то детского восторга.

Я щелкаю выключателем. Мягкий свет заливает комнату, и я тут же замечаю всё то, на что раньше не обращала внимания: выцветший плед на диване, стопки книг, моих бумажных птичек под потолком. Альберт оглядывается. Его пальто распахнуто, подчеркивая разворот плеч; он смотрится здесь странно — слишком масштабным, слишком "парижским" для моих старых обоев, но при этом удивительно спокойным.

— Вот, моя комната, — говорю я, открывая дверь в своё убежище.

Я краснею, вдруг ощутив себя беззащитной: здесь всё слишком личное, от заваленного тетрадями стола до вида на пустой осенний двор. Кажется, что он видит меня насквозь — со всеми моими страхами и недочитанными историями.

— Не суди строго, я тут больше читаю, чем убираюсь.

Альберт улыбается, и его глаза теплеют — будто он видит не беспорядок, а мою душу. Он подходит ближе, убирает прядь волос мне за ухо. Его пальцы касаются шеи — легкие, но такие горячие, что по коже пробегает дрожь. Он наклоняется, едва касаясь губами виска, и шепчет:

— Я успел соскучиться.

Его низкий голос обволакивает, как плотное одеяло. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, и отстраняюсь, пряча смущение за нервным смешком.

— Давай… давай ужинать, — бормочу я, почти бегом направляясь на кухню. — Ты же принёс что-то вкусное, да?

На кухне достаю тарелки, пытаясь воспроизвести изысканную подачу, подсмотренную в Париже. Рыба пахнет травами и лимоном; я аккуратно раскладываю её, добавляя гарнир и стараясь, чтобы всё выглядело безупречно. Альберт не отрывает от меня взгляда.

В его глазах — восхищение, будто я создаю не ужин, а произведение искусства. Его внимание обжигает, но это приятное тепло, как луч солнца в холодный день.

Мы садимся за стол. Чтобы скрыть волнение под его глубоким, внимательным взглядом, я начинаю рассказывать про новый мамин дом.

— Он такой… сказочный, знаешь? Сруб, резные ставни, а вокруг — лес. Там так тихо, что слышно шуршание ветра в кронах. Мама впервые за всю жизнь будет жить одна, и я… я тоже впервые осталась одна.

Голос дрожит, и я опускаю глаза, чувствуя, как наружу пробивается уязвимость.

— Это большая перемена, — говорит он мягко, будто понимая всё, что осталось между строк.

— А почему ты не пьёшь вино? Оно очень вкусное. — Он кивает на бутылку из темно-зеленого стекла.

Я нервно тереблю край скатерти. — После алкоголя я не совсем отвечаю за свои действия.

— Так может, это тебе и нужно? Расслабиться, — он наклоняется ближе, и в глазах искрится азарт.

— Есть музыка? Давай потанцуем.

— Прямо на кухне? — я смеюсь, но смех выходит почти истеричным.

Альберт встает и подключает телефон к колонке. Мягкая французская мелодия со скрипками заполняет пространство. Он протягивает мне руку. Без пальто, в одной рубашке, подчеркивающей мускулы, он двигается с поразительной грацией.

— С тобой я готов танцевать даже на краю пропасти, главное, чтобы мы шагнули туда вместе, — его голос звучит как манящий шелк.

— Тебе бы стихи писать, — шепчу я. Щёки горят.

— Если только эротические, — он наклоняется к самому уху, обжигая кожу дыханием.

Его ладонь скользит по моей спине вниз, к пояснице. Мягкое поглаживание вызывает волну мурашек. Я закрываю глаза, пытаясь раствориться в этом моменте — в его тепле, в чистом запахе без примеси табака и опасности.

Я почти готова сдаться этому желанию, как вдруг…

Громкий треск разрывает тишину.

В следующую секунду двор содрогается от пронзительного воя сигнализации. Сердце подскакивает к горлу. Альберт бросается к окну, резко отдергивает занавеску, и его лицо темнеет.

— Моя машина! — оглушительно кричит он. Он хватает пальто и бросает мне быстрый взгляд: — Я сейчас вернусь!

Я киваю, ошеломленная. Идеальная нить момента оборвана. Я стою посреди кухни, слушая, как бешено стучит пульс, а в голове пульсирует одна мысль: это не случайность. Там, за окном, в густой темноте, я кожей чувствую присутствие Рустама. Его тень, его торжествующую ухмылку.

И от этого холода уже не спасает ни чай, ни музыка.