Глава 34.

Я быстро натягиваю пальто — его ткань холодная, как осенний ветер, проникающий сквозь щели в подъезде, и она обволакивает меня, принося лёгкую дрожь по коже.

Сердце колотится, как барабан, от смеси страха и раздражения — кто мог разбить стекло в машине Альберта?

Я выбегаю на улицу, где ночной воздух бьёт в лицо, сырой и пронизывающий, с запахом мокрого асфальта и опавших листьев. Фонари отбрасывают жёлтые пятна света, освещая тротуар, усыпанный лужами, которые отражают мигающие огни сигнализации.

Альберт стоит у своей машины, наклонившись, осматривает повреждения — разбитое стекло водительской двери сверкает осколками на асфальте, как разбитые звёзды.

Его лицо напряжённое, брови сведены, и я чувствую укол жалости, смешанный с беспокойством.

— Ну что за сволочь! — он выпрямляется, сжимая кулаки, и его дыхание вырывается облачками пара в холодном воздухе. — И ведь не взял ничего, просто стекло разбил.

— Да, странно, — бормочу я, оглядывая тёмную улицу. Любопытные лица высовываются из окон соседних домов — силуэты в освещённых квадратах, кто-то в халате, кто-то с телефоном в руках, снимая происходящее.

Их взгляды колют, как иголки, и я обнимаю себя руками, чувствуя, как холод пробирается под пальто. — Надо полицию вызывать.

— Ни в коем случае, — он качает головой, и в его глазах мелькает что-то твёрдое, почти испуганное. — А если кто спросит, Оль, меня тут не было.

— Не было? — я замираю, чувствуя, как внутри всё холодеет. Его слова кажутся странными, как будто он прячется от чего-то большего, чем разбитое стекло.

— Я же дипломат, чиновник. Мне не нужно, чтобы завтра моё имя полоскали во всех СМИ, — объясняет он, и я думаю, что он, наверное, переоценивает значимость своего положения, а главное — трагичность события. Это всего лишь стекло, но в его глазах — настоящая тревога, и я киваю, не споря.

Он просто садится в машину, заводит мотор, и фары вспыхивают, ослепляя меня на миг.

Уезжает, не сказав больше ни слова, оставляя меня одну посреди этой ночной пустоты.

Я обнимаю себя крепче, смотрю вслед удаляющимся красным огням, чувствуя, как одиночество наваливается, как холодный туман, проникающий в каждую пору.

Почему он так резко уехал?

Почему не обнял, не сказал, что всё будет хорошо?

Внутри всё сжимается от смеси разочарования и страха — как будто этот вечер, который мог быть идеальным, рухнул в один миг.

Слышу вдруг, как кто-то рядом чиркает зажигалкой — резкий, металлический звук, и поворачиваю голову.

Рустам.

Он стоит у своей машины, припаркованной в тени, как ни в чём не бывало.

Его фигура — высокая, мощная, в чёрной кожаной куртке, которая облегает широкие плечи и мускулистый торс, как вторая кожа.

Он прикуривает сигарету, пламя зажигалки освещает его лицо — резкие скулы, тёмные глаза, полные той самой тихой агрессии, которая всегда заставляла меня дрожать.

Шрам в форме полумесяца на шее белеет в полумраке, и я вспоминаю, как касалась его пальцами, губами, в те ночи, когда теряла контроль.

Он курит, выпуская дым медленно, лениво, и смотрит на меня в упор, как будто я — его собственность, которую он потерял и теперь нашёл.

— Трусоват твой кавалер, — говорит он, и его слова висят в воздухе, как дым, проникая в меня, вызывая волну гнева и чего-то ещё — запретного, тёплого, что я ненавижу в себе.

— Просто предусмотрителен, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но внутри всё кипит. Его взгляд жжёт, как прикосновение, и я чувствую, как тело реагирует — мурашки по спине, жар внизу живота. — Ему и правда не нужны лишние вопросы.

— Ну да. А то вдруг жена лишит тёплого местечка, — он усмехается, и эта ухмылка — кривая, насмешливая — режет, как нож. Конечно, он узнал про жену. Конечно, решил поиздеваться, чтобы задеть меня, чтобы напомнить, кто я для него.

— Я знаю, что он женат, — фыркаю я, стараясь звучать уверенно, но внутри всё трепещет от его близости. — Глаза ты мне не открыл.

Он хмурится, его брови сходятся, и он смотрит на меня внимательно, как будто ждёт, что я сорвусь, разрыдаюсь, покажу слабость. Или, может, разочарован, что я связалась с женатым, что не жду его, как раньше.

Его поза — расслабленная, но напряжённая, как у зверя, готового к прыжку, — заставляет меня замереть, и я чувствую, как страх смешивается с возбуждением, которое я пытаюсь задавить.

— Не ожидал от тебя, — говорит он, и в его глазах мелькает что-то тёмное, почти ревность.

— Чего не ожидал-то? Ты же не знаешь меня совсем. Или что, ты думаешь, через телесные жидкости передаётся информация? — слова вырываются острые, как шипы, но внутри я дрожу, чувствуя, как его присутствие давит, как воздух между нами накаляется. — И хватит за мной следить, мне писать.

— Или что? Заявишь на меня? — он делает шаг ближе, и я чувствую его тепло, его запах — табак, кожа, опасность, — который проникает в меня, вызывая волну воспоминаний.

— Именно так и сделаю. Заявлю на тебя, — отвечаю я, стараясь не отвести взгляд, но сердце колотится так, что кажется, он слышит.

— Ну попробуй, будет даже интересно на это посмотреть, — он улыбается, но в этой улыбке — угроза, и я чувствую, как холод пробегает по спине.

— Смотри лучше за своей Людмилой, у вас с ней более тесный контакт, — бросаю я, оборачиваюсь и ухожу, стараясь идти ровно, не бежать. Шаги эхом отдаются в голове, и я нутром чую: если побегу, он погонится, как охотник за добычей. Как это так, он дал сказать мне последнее слово?

Как это так, его план не сработал, и я не разрыдалась от горя? Внутри всё кипит — гнев, страх, и это предательское возбуждение от его близости, которое я ненавижу, но не могу игнорировать.