Глава 40.

Мы с Альбертом почти опаздываем, пробираемся к нашим местам в театре в сплошной темноте, держась за руки, чтобы не споткнуться. Зал пахнет старым бархатом, духами и лёгким ароматом воска от свечей, которые горят где-то на сцене.

Я чувствую, как его пальцы сжимают мои — тёплые, надёжные, — и это успокаивает, но где-то в глубине всё ещё тлеет тревога. Мы усаживаемся, и свет гаснет, оставляя лишь мягкое сияние софитов. Как только начинается основное действо, все мысли — о Рустаме, о его фото, о его власти надо мной — мигом вылетают из головы. Это волшебство, которое я чувствую каждый раз, когда на сцену выходит Аня.

Её движения — плавные, как вода, её голос — чистый, как хрусталь, и я не могу поверить, что мы с ней одной крови. Она там, в центре света, а я здесь, в тени, и всё же горжусь ею так, что сердце готово лопнуть.

В антракте мы с Альбертом ходим под руку по фойе, где ковры глушат шаги, а хрустальные люстры отбрасывают золотые блики на мраморный пол.

Мы пьём шампанское из тонких бокалов, пузырьки щекочут горло, и я смеюсь, когда он рассказывает какую-то историю о своём дипломатическом приёме в Париже.

Его глаза блестят, он смотрит на меня, как будто я — единственная в этом зале, и я начинаю забывать, как с ним было весело и интересно. Его голос — мягкий, с лёгкой хрипотцой — обволакивает, как тёплый плед, и я ловлю себя на мысли, что вот такая жизнь мне бы подошла.

Спокойная, без драм, без этого постоянного ожидания, а потом ненависти, стыда и чувства вины перед самой собой. Без попыток отстирать кровь с простыней и ковра, без воспоминаний о том, как я кричала, билась, а потом растворялась в его руках. С Альбертом всё просто, чисто, как страницы новой книги, которую не страшно открыть.

— Оль, — он трогает моё лицо, его пальцы тёплые, осторожные, и я чувствую, как щёки горят под его взглядом. — Ты мне правда очень нравишься. И я не отступлюсь, сколько бы ты ни сопротивлялась.

— Главное, не переборщить, — улыбаюсь я, но голос дрожит. — Грань между настойчивостью и назойливостью очень тонка.

— Согласен, — он кивает, и в его глазах мелькает лёгкая насмешка. — Но ведь ты ни разу мне прямо не сказала, чтобы я больше не звонил.

И то верно. Я словно сама запираю дверь, но всё время держу её приоткрытой, как будто жду, что кто-то другой ворвётся и заберёт меня. Эта мысль режет, и я отгоняю её, глядя на его улыбку.

— А если скажу? — спрашиваю я, поднимая бровь, но в груди что-то сжимается.

— Надеюсь, не скажешь, — отвечает он, и его голос такой искренний, что я невольно улыбаюсь.

Мы возвращаемся в зал, и остаток спектакля проходит как в тумане — я слежу за Аней, за её грацией, но мысли всё равно возвращаются к Альберту, к его словам, к тому, как он смотрит на меня. Когда спектакль заканчивается, мы выходим на улицу, где ночной воздух холодный, с привкусом мокрого асфальта и осенних листьев. Я оглядываюсь, ища знакомые номера машин или силуэт мотоцикла, но вижу только море людей, которое расходится в разные стороны, их голоса сливаются в гул, а фонари отбрасывают длинные тени.

Мы с Альбертом гуляем пешком, медленно, под его руку. Улицы Москвы ночью — это другой мир: неоновые вывески мигают, где-то играет музыка, запах кофе из открытых кафе смешивается с сыростью. Он рассказывает о своих планах, о новой должности, о том, как хочет показать мне Вену, и я слушаю, чувствуя, как его тепло прогоняет холод.

Мы доходим до моего дома, и у самой двери он останавливается, поворачивает меня к себе. Его губы находят мои, и я позволяю — позволяю ласкать мой рот языком, позволяю его рукам скользить по моей талии, по спине, под пальто.

Это не те плотские утехи, что с Рустамом, не тот жар, который сжигает всё внутри. Это платоническая, чудесная привязанность, как в старых романах, где любовь — это не только тело, но и душа.

И всё же я хочу что-то ощутить, хочу, чтобы моё тело отозвалось, но вместо этого — только тоска и острая необходимость вернуться домой, запереться и ждать. А вдруг именно сегодня придёт Рустам? А вдруг именно сегодня он найдёт время причалить в мой порт?

— Пригласишь меня к себе, Оль? — шепчет он, отстраняясь, и его глаза блест — такие тёплые, такие искренние.

— Нет. Не сегодня, Альберт, — отвечаю я, чувствуя, как голос дрожит от вины.

— Понимаю, — он улыбается, но в его улыбке нет обиды, только терпение. — Одного похода в театр явно недостаточно, чтобы загладить вину, но я буду стараться. — Он лезет в карман, достаёт коробочку и надевает мне на запястье браслет — тонкий, серебряный, с крошечными подвесками в виде книжечек, которые тихо звенят, когда я двигаю рукой. — Делали на заказ.

— Ого, как красиво, — выдыхаю я, и язык не поворачивается отказаться. Это так… лично, так продуманно. — Спасибо! Мне никогда не дарили украшений.

— Только книги? — смеётся он, и я улыбаюсь в ответ, чувствуя, как тепло разливается в груди. Я сама тянусь к нему, целую его, крепко обнимаю, вдыхая его запах — чистый, с нотами сандала. Может, стоит позвать его? Может, это шанс начать всё заново, вырвать Рустама из своей головы?

Но вместо этого я отворачиваюсь, отпираю дверь и вхожу в подъезд, не сказав больше ни слова. Дверь захлопывается за мной, и я стою в полумраке, прислушиваясь к каждому шороху. Этот гад наверняка уже здесь.

Может, он появляется только тогда, когда я с Альбертом, как пёс, который чует соперника. Я поднимаюсь по лестнице, сердце колотится, и я почти жду, что увижу его в тени — с этой его ухмылкой, с этим взглядом, который говорит: «Ты моя». Но в квартире тишина. Только я, мои книги, мои птички под потолком и браслет на запястье, который тихо звенит, напоминая о том, что я могла бы быть счастливой. Если бы не он.