Глава 41.

Утро встречает меня холодным светом, который пробивается сквозь шторы, отбрасывая бледные полосы на пол.

Я встаю, чувствуя, как тело всё ещё ноет от вчерашнего напряжения — спектакль, Альберт, его браслет, который теперь тихо звенит на запястье, и это постоянное ожидание Рустама, которое, как заноза, сидит где-то под кожей. Надеваю джинсы, тёплый свитер и своё старое пальто, которое пахнет домом, и иду в вуз, стараясь не думать о том, что было вчера. О том, как я позволила Альберту целовать меня, как его руки скользили по моей талии, как я почти позвала его к себе, но в последний момент отступила. О том, как я прислушивалась к каждому шороху в подъезде, ожидая, что Рустам ворвётся и всё разрушит.

В аудитории я встречаюсь с Катей, и мы идём на пару, болтая о вчерашнем спектакле. Её глаза сияют, когда я рассказываю об Ане, о том, как она была великолепна на сцене, как зал взрывался аплодисментами. Я показываю ей браслет — серебряный, с крошечными книжечками, которые тихо звенят, когда я двигаю рукой.

— Оль, а это ведь платина, — Катя рассматривает подарок, её пальцы аккуратно касаются подвесок, и в её голосе смесь восхищения и зависти. — Повезло тебе.

— Он женат, так что я не сильно обольщаюсь, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжимается. Я до сих пор не могу забыть, как Альберт смотрел на меня вчера, как его губы касались моих, как он говорил, что не отступится. И как я, несмотря на всё, всё ещё жду другого.

— Ты же говорила, что она болеет, — Катя поднимает бровь, и её тон становится чуть насмешливым.

— И что, мне своё счастье строить на чужой смерти? — огрызаюсь я, чувствуя, как щёки горят. Я не хочу думать об этом, не хочу чувствовать себя виноватой за то, что позволяю Альберту быть рядом, за то, что мне нравится его тепло, его забота.

— Не знаю, но мужик явно на тебя запал, тем более ты с ним ещё не спала, — Катя хмыкает, и я закатываю глаза.

— А это тут при чём?

— Ну обычно мужики дарят цацки после жарких ночей… — она подмигивает, и я фыркаю, но её слова цепляют. С Рустамом всё было иначе — никаких подарков, только его руки, его власть, его грубость, от которой я задыхалась и которую, к своему стыду, хотела снова.

— Ну не все они одинаковые, — бормочу я, но Катя только качает головой.

— Да все одинаковые. Все хотят одного и того же. Просто некоторые берут, а некоторые разрешения спрашивают.

Её слова бьют в цель, и я чувствую, как внутри всё холодеет. Альберт спрашивает. Рустам берёт. И я не знаю, что хуже — или что я хочу больше.

После занятий мы идём в библиотеку, где нас ждёт новое поступление книг. Я сижу за стеллажами, окружённая запахом свежей бумаги и пыли, сортирую тома, стараясь утонуть в работе. Пальцы скользят по корешкам, и я почти расслабляюсь, когда слышу знакомый голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, который пробирает до костей.

— Добрый день, я хотел бы книгу вернуть, — Рустам. Это точно он. Книгу вернуть? Что за бред?

— Ой, привет, — Катя, похоже, узнала его, её голос становится чуть игривым. — А у тебя есть абонемент?

— Да, как-то оформили вне очереди, — отвечает он, и я сжимаю зубы, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Сволочь. Его грязные намёки не поймёт только глупый.

— Ну давай. Будешь ещё что-то брать? — Катя явно в восторге, и я представляю, как она улыбается ему, поправляя волосы.

— Буду, конечно. Просто не заходил давно. Посоветуешь что-нибудь?

— Ой, это пусть лучше Оля посоветует. Она в этом мастер.

— А она тут? Не видно чего-то? — его голос становится чуть ниже, и я чувствую, как он смотрит в мою сторону, даже не видя его.

— Оль, Рустам пришёл, поможешь ему книгу выбрать? — кричит Катя, и я стискиваю зубы так, что челюсть ноет. Так хочется просто послать его, выгнать, забыть.

Я встаю, медленно, как будто каждый шаг — это борьба, и выглядываю из-за стеллажа. Он стоит там, в своих фирменных спортивках и кофте с белыми полосами, которые обтягивают его мускулистое тело. Его взгляд — тёмный, тяжёлый, как всегда — цепляет меня, и я чувствую, как воздух становится гуще. Он не подходит, просто смотрит, и от этого по спине пробегает холод. Не смотри на него, Оль, шепчу я себе, потому что это затягивает в бездну воспоминаний — как он лежал на мне, упивался моим стыдом, моим оргазмом, моим криком.

— Ну, я не знаю, что вам нужно, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал холодно, но он дрожит. — Вы такой редкий гость.

— А вам бы хотелось видеть меня чаще? Я могу, — его губы изгибаются в этой его ухмылке, которая всегда заставляла меня терять контроль.

— Не стоит. В библиотеку захаживают и другие читатели, гораздо более осмысленные, — огрызаюсь я, чувствуя, как гнев смешивается с чем-то ещё, горячим, запретным.

— Ну куда уж мне до осмысленных, — он пожимает плечами, но его глаза не отпускают меня, и я чувствую, как ноги становятся ватными.

Я фыркаю, ухожу в другой зал и приношу «Серотонин» Мишеля Уэльбека — книгу, которая, как я надеюсь, ужалит его своим цинизмом. Он вертит её в руках, поднимает свои чёрные брови, и я заставляю себя не смотреть на его руки — сильные, с мозолями, которые я помню на своей коже.

— О чём? — спрашивает он, и его голос — как прикосновение.

— О том, что все самые глупые поступки в мире мы совершаем под влиянием эмоций. Но если их отсечь, остаётся только прагматизм, — отвечаю я, стараясь звучать равнодушно, но внутри всё кричит: уйди, исчезни, оставь меня.

— Почитаю, а то мне так порой не достаёт прагматизма, — он ухмыляется, и я вижу, как Катя улыбается ему, оформляя книгу. — Катюш, оформите.

— Конечно, — она сияет, как будто он только что предложил ей мир, а я ухожу обратно за стеллажи, занимаюсь книгами, пытаясь восстановить дыхание. Мои пальцы дрожат, когда я перекладываю тома, и я ненавижу себя за то, что его присутствие до сих пор выбивает меня из колеи.

Минут через десять телефон вибрирует, и я достаю его, чтобы ответить на сообщение Альберта. Он часто пишет. Но сейчас это не он. Рустам.

«У меня выходной. Сегодня зайду. Освободи вечер».