Глава 60.

Я хожу из угла в угол по этой проклятой комнате, как зверь в клетке. Пол холодный под босыми ногами, панорамные окна показывают только снег и лес — белый, бесконечный, без единого следа. Ни дороги, ни света вдалеке. Только луна висит как насмешка. Я прижимаюсь лбом к стеклу — холод пробирает до костей, но это лучше, чем сидеть. Сидеть нельзя. Если сяду — развалюсь.

Всё думаю о том, как там Лёша. И это мучает меня сильнее всего. Где он? В какой машине? Связанный? Испуганный? Он же не привык к такому. Он мягкий, добрый, из тех, кто верит в людей. А теперь из-за меня…

Я представляю его лицо — те грустные глаза, когда он шутил про тюрьму, и теперь жалею, что не сказала ему всё раньше. Или сказала бы меньше. Он мог найти хорошую девушку, мог быть счастлив, излечиться от своего прошлого, а связался со мной.

Я — как чёрная дыра. Приношу несчастье. Просто не имею права с кем-то быть. Даже если Рустам меня отпустит — а он не отпустит, я знаю, — я никогда ни с кем не свяжусь. Буду одна. Чтобы больше никто не пострадал из-за меня.

Эта мысль въедается в кожу, как кислота. Заставляет сердце застучать быстрее, грудь сжимает так, что воздуха не хватает. Я не могу здесь торчать. Не могу ждать, пока он решит, что со мной делать. Нужно узнать, что дальше. Как пройдёт эта неделя. И что в это время будет происходить с Лёшей.

Я выбегаю из спальни, ноги сами несут по коридору, вниз по лестнице — деревянные ступени холодные, скользкие. Сердце колотится в горле.

Там, на кухне, Рустам стоит у плиты и что-то активно жарит. Масло шипит, запах мяса и специй разносится по дому — такой домашний, нормальный, что аж тошнит от контраста. Последний раз я видела его в таком виде, когда мы теснились на моей крошечной кухне в той квартире, пытаясь сделать в том хаосе, что был между нами, хоть что-то нормальное.

Пусть даже просто ужин. Он тогда стоял спиной, в одной футболке, волосы длинные, и я подходила сзади, обнимала — на миг притворялись, что мы обычные.

А теперь он здесь. В этой кухне — большой, современной, с островом посередине и барными стульями. На нём простая чёрная футболка, обтягивающая плечи, джинсы. Стрижка короткая, щетина двухдневная, шрамы на руках видны — новые, наверное. Он выглядит… уставшим? Нет, довольным. Как хозяин.

— А я думал, ты из комнаты не выйдешь… Будешь стейк с салатом? Ты же с дороги.

Его голос — тот же, низкий, с хрипотцой. Уверенный. Он даже не оборачивается сразу, просто переворачивает мясо на сковороде.

— Издеваешься?

Я стою в дверях, кулаки сжаты, слёзы жгут глаза от злости.

— Это называется забота.

— О-о… вот оно как оказывается, забота… — голос мой дрожит, срывается на визг. — Наверное, именно так ты думаешь, когда убиваешь и насилуешь. Убиваешь, чтобы сделать мир чище, а насилуешь, чтобы порадовать несчастных фригидных женщин.

Рустам широко улыбается — поворачивается, прислоняется к стойке, скрестив руки на груди. Глаза его блестят, как у довольного кота. Ничего не отвечает сразу, просто смотрит — долго, пронизывающе.

— Я тебя ни разу не насиловал. Просто укрощал.

Слова его бьют, как пощёчина. Я вспоминаю — да, он так и говорил тогда. «Укрощаю тебя, Олька». И я верила. Или притворялась, что верю.

— Охренеть, какие интересные слова ты подобрал. Книжек начитался.

Он усмехается шире, отворачивается к плите, снимает сковороду.

— Тебе нужно поесть. Голодная женщина — раздражённая женщина. Или может сначала секс?

— Секс.

Он даже дёргается от неожиданности — поворачивается резко, брови вверх.

— Научилась душить вагиной?

Я стою, дрожу от злости, от страха, от всего сразу.

— Дурак. Просто хочу предложить сделку.

Он с ухмылкой осматривает большое помещение изолированного дома — кухню, гостиную за ней, всё открытое, минималистичное — и поднимает брови.

— Очень интересно послушать, что ты можешь мне предложить, учитывая, в какую яму я тебя уже загнал.

Я сглатываю. Голос выходит тихий, но твёрдый — или притворяюсь, что твёрдый.

— Я… никогда больше никого не заведу. Буду с тобой… Если ты прямо сейчас отпустишь Лёшу. Я не увижусь с ним больше, не заговорю. Вообще ни с кем из парней, но он не должен страдать, потому что мне не повезло с тобой связаться.

Он смотрит долго. Улыбка сползает медленно.

— Вот за это я тебя обожаю… Умеешь ублажить и оскорбить одним предложением.

— И?

— Нет.

— Что нет?

— Нет на твоё щедрое предложение. Мне совершенно не интересно быть с тобой, только подержать взаперти, как ты сделала со мной.

— Неинтересно.

— Нет, Оль. Мне рядом нужна верная девушка, которая не будет меня упрекать за то, как я карабкаюсь наверх, и точно не та, которая в любой момент захочет меня сдать. Ну так что, поужинаем?

Я чувствую, как внутри всё рушится. Надежда — та крошечная искра — гаснет.

— Да пошёл ты! Ублюдок!

Разворачиваюсь, бегу вверх по лестнице — ноги трясутся, слёзы текут. Слышу его крик вслед:

— Душ прими! — голос его довольный, насмешливый. — Не хочу, чтобы от тебя пахло твоим додиком.

Я вбегаю в комнату, хлопаю дверью — но замка нет. Конечно, нет. Падаю на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Рыдаю — тихо, чтобы он не слышал. Но знаю: он слышит. И улыбается.