Глава 71. Рустам

Самое паршивое — это давить в себе зверя, когда он уже хрустит твоими же ребрами, просясь наружу. Порыв один: вмазать. Выбить эту гребаную надменность из её глаз. Прямо сейчас. Оля смотрит на меня так, будто я не жизнь ей предложил, а заставил голыми руками рыть собственную могилу для разлагающегося трупа.

А ведь я, придурок, сам себе обозначил срок — неделю.

Думал, справлюсь.

Но повелся, как пацан: на её неожиданную откровенность в постели, на эту редкую, почти прозрачную улыбку, на то, как она, казалось, приняла все грехи своей семьи. Я ждал «да, я буду с тобой до гроба», а получил плевок прямо в душу.

— Не устраиваю, значит?

— А тебя это волнует? — она вскидывает подбородок. — Ты сам учил меня заявлять о желаниях прямо. Трахаться с тобой я, может, и хочу, Рустам. Но это никак не вяжется с семейными обедами. Ты представляешь, как я приведу тебя к матери и расскажу «чудесную» историю нашего знакомства? Как ты шантажировал меня, насиловал, угрожал, как похитил? Это ведь так романтично.

— Твои близкие тоже не сахар, напомню тебе, — цежу я, сжимая кулаки до белых костяшек.

— Их грехи — это только их дело. Их обман не причинял мне физической боли, а ты делаешь это регулярно. Для тебя причинять боль — профессия, и ты, я уверена, далеко пойдешь. Но без меня. Я буду только тормозом, — она набирает в грудь воздуха и вдруг усмехается. Почти цинично. — А может, это тебе и нужно? Потерял свой моральный ориентир и пытаешься найти его во мне? Знаешь, как хулиган цепляется за хорошую девочку, чтобы доказать самому себе, что он еще не окончательно превратился в дерьмо.

— А как же «спасение утопающего»? — я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Неужели тебе, такой правильной, не хочется спасти плохого парня по всем канонам жанра?

Оля усмехается, и в этой усмешке столько горечи, что меня едва не ведет.

— А ты хочешь, чтобы тебя спасли? Или ты просто хочешь утопить меня вместе с собой? Чтобы однажды ночью твои братки ввалились к нам в спальню и воспользовались мною, потому что у вас так «принято» или потому что ты не сможешь им отказать? Такого «принятия» ты от меня ждешь? Тогда я пас.

— Я бы тебя не отдал, — рычу я, вкладывая в эти слова всю свою собственническую херь.

— Ты полгода смотрел, как меня целует другой. Не удивлюсь, если ты сам мне Лешу подсунул, чтобы меня больше никто не тронул, пока ты выжидал.

Сука. Просчитала. Удивительно, как эта девчонка видит меня насквозь, но признавать это — значит дать ей еще один козырь.

— Это уже паранойя, Оль. Впрочем, я предложил — ты ответила.

Я смотрю на неё, впитывая этот образ: высокая, тонкая, пропитанная высокомерием, которое сидит в ней плотнее позвоночника.

Да, такая скорее вскроется, чем по рукам пойдет. Она и со мной-то спала не потому, что я прижал, а потому что сама горела.

Я это чувствовал каждым сантиметром кожи.

Мне бы уйти прямо сейчас. Хлопнуть дверью, вычеркнуть. Но тогда она решит, что ей удалось меня задеть. А мне якобы плевать. Так даже будет лучше.

— Мне надо уехать. А ты пока готовься, — я подхожу к комоду, рывком выдвигаю ящик и достаю увесистый резиновый хер. Кидаю его на кровать. Оля брезгливо, кончиками пальцев отшвыривает игрушку.

— К чему?

— К сексу, Оль. К нормальному, жесткому сексу. Ты же не думала, что отделаешься только ртом и пиздой? Разрабатывай задницу, потому что у меня на неё большие планы.

— Я не буду этого делать.

— Будешь. Пока ты в этом доме, ты вообще будешь делать всё, что я хочу. И тебе лучше начать получать удовольствие, потому что твоё «согласие» меня волнует всё меньше и меньше.

Я выхожу из комнаты, рывком натягиваю футболку. В груди странное озузение — смесь триумфа и тошноты. Словно я снова в первом классе, и та девчонка в крахмальном фартуке побрезговала взять мою руку, потому что кожа у меня «не того» цвета, а костюм — с чужого плеча. Я ту девчонку потом знатно попользовал, когда время пришло, но вкус того отказа до сих пор на языке. Оля пахнет так же — недоступностью.

Иду на пост охраны. Эльдар сидит перед мониторами, методично щелкает камерами. У меня под контролем каждый угол, даже туалет просматривается — не хватало только, чтобы она вены вскрыла от избытка гордости. Недалеко дежурит платная «скорая», врачи которой даже не в курсе, зачем они тут греют асфальт.

В общем, я спокоен. У меня есть еще семь дней, чтобы вскрыть её защиту. Семь ночей, после которых она сама будет умолять забрать её с собой.

* * *

В делах я — ас, но Оля остается для меня гребаной загадкой.

Всю неделю я оставлял её одну днем, давая ей вариться в собственном соку, а ночью… Ночью я выжимал из неё эти самые соки.

Трахал во все узкие дырочки, до хрипа, до изнеможения.

Но вместо покорности слышал только одно, самое ненавистное:

— Как там Леша…

Этот придурок незримо присутствовал в нашей постели, там, где раньше было место только для двоих.

Мне хотелось показать ей, чем живет её «святой» Лега на самом деле, но вместо этого я продолжал вытряхивать из неё дух, пытаясь вытравить его запах своим.

Наш последний вечер скомкался.

Парни налажали на объекте, пришлось ехать, разруливать, марать руки. Вернулся я за полночь.

Оля уже спала, зарывшись в тяжелое одеяло, только макушка видна.

Я замер в дверях, и меня накрыло осознанием: это последний вечер. Я вижу её в последний раз.

Как бы я ни вбивался в неё, что бы ни шептал в порыве оргазма— эта девочка никогда меня не выберет. Кем бы я ни стал.

Может, это и есть ад? Жаждать человека, для которого ты — пустое место.

Сколько раз я вытирал ноги о баб, которые клялись в любви? Теперь пришел мой черед жрать это дерьмо. Понимать, что кроме качественного траха я ей нахер не нужен.

Лучше бы просто выйти сейчас. Распорядиться, чтобы её отвезли домой, к её Леше, к её «правильной» жизни.

Но вместо этого я медленно стягиваю футболку.

Ремень звякает о пол, джинсы летят в угол.

Я должен доказать себе, что она — просто очередное тело. Поиметь и забыть. Завтра идти дальше.

Я откидываю одеяло. Обнаженное бедро, подсвеченное лунным светом, бьет по глазам. Мой член моментально становится каменным. Еще тверже, когда Оля во сне ворочается, обнимая подушку. Ноги чуть раздвигаются, и я вижу это влажное, манящее место, в которое вбивался всю неделю до её хриплых криков.

Я не жду, пока она проснется. Провожу пальцами по нежным складкам, собирая терпкий, сводящий с ума сок. Обмазываю головку, чувствуя, как пульсирует вена. Не раздумывая, приставляю ствол к блестящей дырочке, чуть нажимая.

Оля сначала не понимает, продолжает дышать в такт сну, пока я медленно, сантиметр за сантиметром, вдавливаю член внутрь. Она приоткрывает глаза, мутные, сонные, и начинает инстинктивно подмахивать бедрами. Раз, другой, третий…

— Могла бы и дождаться, — хриплю я ей в самое ухо, толкаясь сильнее. Сквозь майку нахожу её упругую грудь, сжимаю почти до боли.

— Мог бы сначала разбудить, — она облизывает сухие губы и стонет, запрокидывая голову.

Этот стон бьет по нервам. Я сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Веду ладонями по её тонкой талии, ниже, завожу руки ей за спину.

Прогибаю её в пояснице так сильно, что она превращается в натянутую струну. Ей становится сложнее отвечать на толчки, и я пользуюсь этим.

Приподнимаюсь на одном колене и принимаюсь ожесточенно вдалбливаться в её горячее, податливое нутро.

Пальцем веду между ягодиц, нащупывая ту самую, уже разработанную мною дырочку. Она сама отказалась, пришлось мне «воспитывать» её лично.

Её слезы и мольбы прекратить до сих пор звенят в ушах, но через пару дней она привыкла. Даже научилась справляться с болью, помогая себе пальцами, а однажды — я готов поклясться — даже кончила от этого.

Всё как в тумане.

Я смотрю на неё, словно в усмерть пьяный: как красиво трясется её грудь, как дрожат капли слез на ресницах, как распахнуты в немом крике полные губы. Одной рукой фиксирую её, другой достаю телефон.

Щелчок — и эта картинка навсегда со мной. Я хочу помнить момент, когда она принадлежит только мне. Без остатка.

Эта мысль заводит до темноты в глазах. Отшвыриваю телефон, нависаю над ней всей массой. Вцепляюсь в её разметавшиеся волосы и начинаю накачивать её так грубо, словно хочу порвать.

Мне плевать на её ритм, на её удовольствие.

Теперь это только её проблема.

Мне нужна разрядка.

Влагалище сдавливает меня, как тугое раскаленное кольцо. Я рычу, вжимаясь лбом в её лоб, впиваюсь в её губы яростным, соленым от её слез поцелуем. Кончаю долго, мощно, вливая в неё, кажется, литр семени. Когда вытаскиваю член, из него еще капает. Я методично стираю белесые разводы с её бедер и растираю по плоскому животу.

Оля смотрит на меня в полном недоумении. А я лишь криво усмехаюсь. — Хочешь о чем-то попросить? Сейчас самое время.

Она поджимает губы. Секунда, вторая… Качает головой. Молчит. Я резко встаю. Собираю шмотки, не глядя на неё. Пора разрубать этот узел. Окончательно.

Даю распоряжение охране: отвезти, куда скажет. Хоть к Леше, хоть в ад. А сам иду в кабинет. В тишине и темноте глушу водку прямо из горла.

Наверное, она была права. Мне хотелось увидеть в себе частичку «хорошего». Отразиться в ней кем-то другим. Но это лишнее. Во мне не осталось ничего человеческого. И это отлично, учитывая, куда я мечу. Там, наверху, не терпят слабаков. Не терпят жалости. Там принимают только силу, а мою силу питает только ненависть. К этому гребаному миру и к этой гребаной бабе.

Вздрагиваю, когда слышу далекий хлопок двери автомобиля. Она даже утра ждать не стала. Сбежала, как только открылась клетка.

Теперь мы оба свободны. И оба прокляты.