Глава 72.

Меня высадили у вокзала. Ровно там, где неделю назад мир раскололся на «до» и «после».

Странно и почти дико стоять здесь в своей собственной одежде, вдыхать густой запах поездов, дешевого кофе и солярки.

Вокруг — бесконечная, равнодушная суматоха.

Люди спешат, опаздывают, злятся на задержки. А у меня ощущение, что я просто на секунду закрыла глаза, и вся эта неделя мне приснилась. Не было этих унизительных и сладких откровений, не было эротического безумия на грани фола. Просто плохой сон, который обязан закончиться.

Вдох — и можно жить дальше. Улыбаться Леше...

Вон он, идет со стороны черной машины. Его привезли, как ценный груз. На лице — живописные синяки, он заметно припадает на одну ногу, но это всё тот же Леша. Правильный, понятный. Только вот он не выглядит так, словно его, как мне переломали все кости и выкинули в ледяной океан, заставив плавать среди акул — собственных желаний и ответственности за них.

Мои желания теперь далеки от нормы. Самое дикое, самое постыдное — это вспыхнувшая на мгновение жажда вернуться в тот чертов дом. Запереться там, придумывать себе рутину и каждый вечер ждать, когда вернется Рустам, чтобы преподнести ему подарок в виде себя. Там всё было честно. Там была рутина с таким «огоньком», от которого у меня даже сейчас, на холодном ветру, поджимаются пальцы на ногах.

А Леша… Даже если он хороший человек, я — больше нет. Последнее, чего я хочу, — чтобы кто-то вроде него увидел во мне эту новую, пугающую тьму. Увидел и содрогнулся от отвращения. Этого я не переживу. Я уже сломана методами «ухаживания» Рустама. И я теперь явно не подхожу обычному парню.

— Оля! — он кидается ко мне. — Ты не представляешь, что со мной было…

— Нет, Леш, не представляю, — я позволяю ему обнять себя, но внутри всё сворачивается в тугой узел. Хочется отстраниться, вытереть кожу. — Расскажешь?

— Они держали меня в подвале, — он говорит быстро, захлебываясь словами. — Морили голодом, избивали каждый день…

Я смотрю на него в упор. Ужас, конечно. Но он и вполовину не выглядит таким изможденным, каким пытается казаться. В его боли нет той глубины, которая остается после Рустама.

— Как ты это вытерпел?

— Только мысли о тебе давали мне силы, Оль. Это всё твой бывший организовал? Тебя он тоже где-то держал? Ты совсем бледная, на тебе лица нет…

— Леш, отпусти меня, пожалуйста.

Он замирает. Отстраняется и смотрит на меня так внимательно, как никогда раньше. В этот момент я окончательно понимаю: он будет играть свою роль «героя-мученика» до конца, пока я не припру его к стенке.

— Что случилось? — в его голосе фальшивая тревога. — Он тебя мучил? Оля, скажи мне!

— Не пытайся, Леш. Он мне всё рассказал.

Доброжелательное, жалобное лицо меняется мгновенно. С него словно смывают грим. Испуг в глазах выдает его с головой.

— Что? О чем ты?

— О том, как Рустам нанял тебя приглядывать за мной. Чтобы я, не дай бог, не совершила «секс-просчетов». Он так боится, что я пересплю с кем-то другим, что нанял мне няньку с окладом. Я даже знаю, сколько он тебе платил. Маловато ты себя ценишь, Леш.

Я зажмуриваюсь на секунду. «Ну пожалуйста, пусть я ошибаюсь. Пусть он сейчас рассмеется и скажет, что это бред».

— Триста тысяч в месяц — это мало? — вдруг выплевывает он.

Мои глаза едва не вылетают из орбит. Я быстро считаю в уме: полгода «отношений»… Сумма получается внушительной.

— Надеюсь, тебе было не слишком противно общаться со мной за такие деньги?

— Нет! — он вскидывает руки. — Нет, конечно! Ты очень интересный человек, Оль, правда, но…

— Но ты любишь другую.

Он смущается, разглядывая свои ботинки.

— Хочешь, познакомлю?

Я криво усмехаюсь. — Боюсь, тогда Рустам тебя убьет. Он ведь уверен, что я верю каждому его слову. Словно его слову вообще можно верить…

— Тогда что мне делать? — Леша вдруг сдувается. Он кажется мне теперь беспомощным ребенком, который потерялся в огромном торговом центре. Мечется между витринами, заглядывает в лица прохожим, пытаясь найти «маму», которая решит все проблемы.

И мне становится его жалко. Натурально, до тошноты жалко человека, который ради пачки купюр готов на любую роль. Мне этого не понять. Я никогда ни в чем не нуждалась: своя комната, автобус, который отвезет куда надо, родители, которые подстрахуют. А таким, как Рустам и Леша, живется тяжело. Они — заложники материального.

Правда, если Леша еще барахтается в остатках совести, то Рустам в ней давно утонул. Он принял свою сущность ублюдка. Человека, не способного на сострадание. Для него ломать чужие жизни — это как дышать. Отряхнулся и пошел дальше.

Хотя, что он мог мне сказать напоследок? «Отлично потрахались, детка, я позвоню»? В его стиле.

— Давай я тебя брошу, — предлагаю я Леше, глядя на его побитое лицо. — Причину придумай сам.

— Скажу, что я нищеброд, — он вдруг улыбается с каким-то болезненным энтузиазмом.

Я киваю.

— Отличная причина. Именно это ты мне так старательно демонстрировал всё это время. Прощай, Леш.

— А ты? Домой не поедешь, в Москву?

— Я приехала в Питер, чтобы посмотреть город и потрахаться, — чеканю я, видя, как он краснеет, словно мальчишка. — Если со вторым случился явный переизбыток, то первого мне катастрофически не хватило.

Я отворачиваюсь, подтягиваю сумку, в которой лежат документы и телефон — его даже зарядили для меня — заботливые палачи. \

Ухожу в сторону Невского, куда глаза глядят.

Достаю телефон. Три пропущенных от матери. И сообщение: «Позвони, я волнуюсь». У меня есть сестра, два брата, куча знакомых, но звонит всегда только она.

Я иду по граниту, и мысли бьют наотмашь.

Я сама виновата, что зацепила Рустама. Вечная жертва, которая подсознательно искала своего личного садиста.

Единственный взрослый мужчина, который думает обо мне — помимо женщины, которая меня родила. Я виновата в том, что, как недолюбленный щенок, бросаюсь на любого, кто мне улыбнется.

И ведь на мгновение… на одно бесконечно долгое мгновение в том доме мне хотелось сказать ему «Да». На все его безумные предложения. На возможность быть рядом всегда.

Хотя это «навсегда» кончилось бы в ту же секунду, как он подобрал бы вариант получше. Ведь на той лестнице, по которой он карабкается вверх, нужна женщина со связями и полным отсутствием морали.

А я… я просто сломанная игрушка, которую сегодня вернули на место похищения.

Весь день я пытаюсь утопить свою тревогу в величии прошлого.

Брожу по музеям, паркам и площадям, задирая голову так высоко, что начинает кружиться. Масштаб, размах, ледяное спокойствие камня — люди когда-то строили на века, а современники берегут каждый дюйм этой истории. На фоне этих колонн и статуй я кажусь себе крошечной, почти невидимой. Пылью. Но это не помогает перекрыть боль.

Звоню маме. Мне отчаянно нужно услышать голос из «нормального» мира. Голос человека, которому я не безразлична. Она слушает меня ровно полчаса — мой сбивчивый рассказ о картинах и небе над городом. А потом бросает короткое: «Оленька, у меня же там гости пришли! Я вечерком позвоню, ты больше не пропадай только».

К концу дня одиночество наваливается на плечи свинцовой плитой.

Вымотанная до предела, я не ищу приличный отель.

Сил хватает только на ближайший хостел. Комната отдельная, с душем, но стены... Стены кажутся сделанными из мокрого картона. Я слышу каждый шорох в коридоре, каждый вздох за стеной. Сначала это просто мешает, но стоит мне провалиться в тяжелый, липкий сон, как его вспарывает женский крик.

Я подскакиваю на кровати, сердце бьется в горле. Это не крик — это вопль загнанного зверя.

Сколько раз я так же кричала, и ни разу никто не пришел мне на помощь. Не соображая, что делаю, я вылетаю в коридор.

Ноги сами несут на звук. Дверь соседнего номера оказывается не заперта. Ворвавшись внутрь, я замираю.

Картина тошнотворная: в углу, на грязном полу, лежит женщина — без сознания, лишенная одежды, как сломанная кукла.

А над девушкой нависает мужик. Тяжелый, потный, он жадно лапает её, вжимаясь в хрупкое тело. Девушка вяло отбивается, её голос срывается на сиплый шепот.

В этот момент я перестаю быть собой. Перед глазами вспыхивает лицо Рустама. Его манеры, его сила, его неумолимость. Того тоже было не остановить криком. Ничем, кроме смерти.

Я хватаю табуретку, стоявшую у входа.

В висках пульсирует: «Только не снова. Только не это».

С размаху, вложив в удар всю свою ненависть и страх, я обрушиваю дерево на затылок ублюдка. Раздается глухой, влажный хруст.

Мужское тело обмякает и медленно сползает в сторону, открывая мне вид на дрожащую девушку. Я тут же прижимаю её к себе, чувствуя, как она бьется в моих руках, словно пойманная птица.

— Ты как? Ты цела? — шепчу я и глажу по спутанным светлым волосам.

— Он не успел... Не успел... — всхлипывает она, глядя в пустоту расширенными зрачками. — Он хотел маму. Я сказала: «Давай лучше меня», но не смогла... не смогла. А потом не смогла отбиться...

Я слушаю этот сбивчивый бред, а взгляд замирает на полу.

Из-под головы мужчины медленно, толчками, вытекает темная, почти черная лужа. Она растекается по линолеуму, заползая в щели.

В комнате становится оглушительно тихо.

— Подожди... надо пульс проверить. Он не мог умереть, я же легонько... — собственный голос кажется чужим из-за звенящей тишины. Девушка кивает.

Я, преодолевая тошноту, подхожу к телу. Пальцы касаются шеи — липкой, горячей.

Ищу хотя бы малейшее биение сердца, хотя бы намек на жизнь. Но под кожей глухо, как в ночной библиотеке. Его губы на глазах начинают синеть.

В ужасе отшатываюсь. Ноги едут на скользком полу, и я падаю на колени прямо в лужу крови. Пытаюсь подняться, упираюсь ладонями в пол — и теперь они тоже алые. Я открываю рот, пытаясь закричать, но в легких словно застывает бетон.

Я поворачиваю голову, чтобы сказать спасенной, что нужно вызвать помощь, но... в комнате никого нет. Ни девушки, ни её матери. Пустой номер, распахнутое окно и я. В луже крови с трупом.

Они просто исчезли, оставив меня одну расплачиваться за их спасение.

В коридоре раздаются тяжелые шаги. Полиция? Случайный прохожий? Кто мне поверит? Кто защитит? Они запрут меня.

Запрут так, как запирал Рустам — без книг, без фильмов, без права на звонок.

Я вскакиваю, едва не упав снова, и на негнущихся ногах дохожу до двери.

Щелкаю щеколдой. Руки трясутся так, что телефон дважды едва не выскальзывает из окровавленных пальцев.

Список контактов. Имя, которое я мечтала забыть. Рустам. Я набираю номер на удачу. Он мог заблокировать меня. Мог сменить симку. Мог просто не взять трубку. Гудок. Второй. Третий...

— Что, уже передумала и хочешь о чем-то попросить? — его голос бьет в ухо, холодный, спокойный, невыносимо родной.

Выдыхаю с таким облегчением, что подкашиваются колени.

— Хочу попросить. Спаси меня... Я не хочу в тюрьму, Рустам. Только не в тюрьму.

Он молчит. В этой паузе я слышу, как бешено стучит сердце, отсчитывая секунды до моего краха.

— На месте будь. Сейчас заберу тебя.

— Ты же не знаешь, где я... — лепечу я, оглядывая кровавые разводы на своих руках. Они становятся липкими и так яростно пахнут, что вызывают тошноту.

— Знаю.

Связь обрывается. Я остаюсь стоять в тишине хостела, сжимая в руках телефон, глядя на человека, которого только что лишила жизни.