Глава 73.

Я не могу пошевелиться. Кажется, что меня здесь просто нет — только пустая оболочка, застывшая в липком кошмаре. Чтобы не сойти с ума, я закрываю глаза и по привычке переношусь в свою внутреннюю библиотеку. Там пахнет старой бумагой, кожей и пылью в солнечных лучах. Среди бесконечных книжных полок я всегда чувствовала себя лучше, чем среди людей. Книги не судят, не задают лишних вопросов, не ломают волю и не шантажируют.

А здесь, в этой дешевой комнате, — только густая, пульсирующая боль, от которой нет спасения. И страшнее всего то, что огромная доля вины за этот ужас лежит на мне. Мои ладони всё еще помнят тяжесть табуретки и тот страшный, влажный хруст.

Не знаю, сколько проходит времени. Я стою, вперившись взглядом в дверь, пока та вдруг не распахивается. Входит Рустам. Он осматривается быстро, почти мельком — хищный, оценивающий взгляд профессионала. А потом, не говоря ни слова, начинает меня раздевать. Я замечаю краем глаза еще одного человека — его помощника, того самого, что утром высадил меня на вокзале. Но мне плевать.

Я не могу сопротивляться, не могу даже думать. Просто позволяю Рустаму снимать с себя одежду, как с безвольной тряпичной куклы. Его пальцы холодные и уверенные, они обжигают кожу сильнее, чем ледяной воздух хостела.

Рустам оборачивает меня чем-то огромным и тяжелым — кажется, своим пальто, — а потом подхватывает на руки и уносит в ближайший душ. Включает воду. Ледяные струи бьют по плечам, и я смотрю, как розовая пена стекает с моих рук и ног в слив. Кровь смывается, но ощущения липкости въедается под кожу.

Я дрожу так, что зубы стучат, но продолжаю стоять на месте, пока Рустам снова натягивает на меня какое-то покрывало и куда-то несет.

Прихожу в себя уже в салоне машины. Здесь так тепло и тихо. А главное не пахнет кровью.

Я верчу головой, пытаясь сфокусировать взгляд, и вижу Рустама — он что-то сосредоточенно щелкает в планшете, его профиль в свете уличных фонарей кажется высеченным из камня. Горло перехвачено спазмом, я не понимаю, что ему сказать.

Хотя, если вспомнить, что это за человек, логичным будет спросить:

— И что дальше? Будешь меня шантажировать? Заставишь делать то, что ты хочешь?

— А сама ты чего хочешь? — спрашивает Рустам, медленно поворачивая голову ко мне. Его глаза в темноте кажутся абсолютно черными, непроницаемыми.

Кто бы знал… Больше всего на свете я хочу вернуться на два дня назад. Когда я ехала в Питер, считала себя взрослой и свободной, а единственным моим горем были мысли о бывшем. С этим можно было смириться. А как жить с тем, что я — убийца?

— Он умер?

Рустам на секунду задумывается, глядя в окно, а потом качает головой и тычет на вход хостела. Там уже стоит скорая. Они выносят человека на носилках, он держится за голову и яростно размахивает свободной рукой, что-то крича врачам.

Облегчение накатывает такой мощной волной, что у меня кружится голова. Я даже смеюсь — истерично, от чистого восторга, чувствуя, как из глаз брызгают слезы.

— Живой! Господи, живой. Я, получается, зря тебя беспокоила.

— Все могло закончится хуже, — его голос звучит ровно, почти обыденно. — Хотя мне приятно, что ты в первую очередь позвонила именно мне.

— Ты просто был ближе всех, — я пытаюсь защититься, кутаясь в покрывало. — И я не хотела в тюрьму. Даже за тяжелые травмы можно сесть.

— Можно, конечно. Особенно когда свидетелей нет. Ты что там делала?

— В той комнате? Услышала крики.

— А в хостеле? Там рядом нормальная гостиница.

— Устала, хотела спать.

— Выспалась? – издается он, а меня словно на гейзере подкидывает.

— Не надо мне читать нотаций! — вскидываюсь я, чувствуя, как страх сменяется привычным раздражением.

— Тебя могли убить, изнасиловать.

— Ну конечно, ты бы не пережил, если бы это сделал кто – то кроме тебя.

— Чушь не неси. Просто не надо ходить там, где тебе не место!

— А где мое место, Рустам? А? — я кричу это ему в лицо, чувствуя, как внутри всё дрожит от несправедливости. — Нет в этом мире мне места. Я никому не нужна! Даже этому чертовому Леше ты заплатил, чтобы он терпел мое занудство. Только не смей мне лгать.

Рустам смотрит на меня так внимательно, будто сканирует каждую частичку моего лица, каждую пору, каждую невысказанную мысль.

— Твое место рядом со мной. И когда ты это осознаешь, все будет гораздо проще.

Я не нахожу слов. Просто отворачиваюсь к окну, где мелькают огни ночной трассы, и теснее заворачиваюсь в одеяло. В этот момент возвращается водитель, небрежно бросает мою сумку на переднее сиденье, и машина плавно, но мощно срывается с места.

Закрываю глаза, пытаясь доспать то, что прервал женский крик. Но сон рваный, тревожный. Когда я открываю глаза, оказывается, что мы уже выехали за город.

— Вода есть? В горле сухо, — шепчу я.

Он тут же откупоривает бутылку и протягивает мне. Я выпиваю почти пол-литра, жадно, до боли в горле, и шумно выдыхаю. Мозг начинает работать, подбрасывая новые вопросы.

— Зачем было сбегать, если он живой? Можно было дать на него показания.

— И нарваться на обвинение. Тебя же он не пытался изнасиловать, а свидетелей нет. Не пытался?

— Да Господи, нет! Что ты привязался?

— Так чего ты хочешь, Оля? Не торопись, подумай.

«Пулю тебе в висок и амнезию для себя», — проносится в голове. Но вслух я говорю другое, чувствуя, как желудок сводит от пустоты:

— Есть. Я хочу есть.

Рустам неожиданно запрокидывает голову и смеется — искренне, раскатисто, как умеет только он.

— Блин, а почему мне показалось, что ты сейчас скажешь «пулю в висок»?

— Потому что ты псих, Рустам, и я не знаю, что у тебя в голове. А умирать я точно не хочу. Поэтому еда.

Когда мы останавливаемся возле придорожного кафе, Рустам достает из моего чемодана белье, джинсы и кофту. Отдает мне.

Одежда кажется чужой, а вместо ботинок мне приходится надеть резиновые тапочки. Вид у меня тот еще: мокрая после душа голова, огромная кофта и шлепанцы. В таком виде мы идем в придорожное кафе — низкое здание с неоновой вывеской, окруженное фурами.

— Ты решил поехать обратно на машине? — спрашиваю я, щурясь от резкого света ламп.

— Я и в Питер так приехал.

— Почему? — я рассматриваю витрины с едой, пока он следует за мной по пятам, как тень. Он набирает на поднос гору еды: суп, второе, салат и даже пышную булочку. Удивительно, как это всё в него влезет.

— Не люблю летать.

— Высоты боишься? — я иронично приподнимаю бровь.

— Тебя это смешит? — усмехается Рустам. Я наконец нахожу какой-то сэндвич.

— Так нельзя питаться, Оль.

— Убийца и насильник рассказывает мне о правильном питании. Остановите землю, я сойду.

Рустам оплачивает наш завтрак и подталкивает меня к столу в углу. Мы едим молча, только иногда ловим взгляды друг друга. Его глаза постоянно следят за моими руками, за тем, как я жую, как дышу.

— Почему ты не убил меня после тюрьмы? Ведь это я тебя посадила.

— Олька, я сказал, что твое место рядом со мной. Это не вяжется с убийством, только если мы не планируем наплодить армию зомби.

Я невольно прыскаю со смеху, и капли сока падают на пластиковый стол. Рустам тут же берет салфетку и методично всё вытирает. Его движения точные и спокойные.

— Я не буду с тобой. Ни до смерти, ни после.

— Поэтому в самый критичный момент своей жизни позвонила именно мне?

— Потому что у тебя наверняка есть опыт в таких делах.

— У твоего Сладенького тоже, — в его голосе проскальзывает яд.

— Он далеко.

— И тем не менее.

— Ты издеваешься?

— Всегда. Но сейчас хочу, чтобы ты снова перестала врать самой себе. Почему ты позвонила мне?

Я открываю рот, чтобы снова вылить на него всё свое презрение, назвать подонком, но вдруг сдуваюсь. Вспоминаю ту панику в кровавой комнате хостела. Холод, тишину и безнадежность.

— Ты бы не осуждал. Помог бы… может быть, потребовал бы очередную мерзкую плату, но никогда бы не осуждал.

Рустам понимает меня по-своему — или делает вид. Он накрывает ладонью мое колено. Я от неожиданности дергаюсь, ударяясь второй ногой об стол. Больно.

— Но это никак не связано с чувствами к тебе. Их нет.

— Ладно, — он спокойно убирает руку и уносит наши подносы.

Остаток пути я сплю без задних ног. Просыпаюсь только тогда, когда яркое солнце начинает бить по глазам. Москва. Мы уже в моем районе. В салоне негромко играет музыка, водитель уверенно лавирует в потоке машин. Рустам спит, запрокинув голову на спинку сиденья. Сейчас он кажется почти беззащитным — черты лица разгладились, нет этой вечной хищной усмешки. У меня есть всего пара минут, чтобы посмотреть на него настоящего.

Но он просыпается мгновенно, стоит машине притормозить.

— Почти приехали. Ой, сейчас бы в ванную. И чтобы спинку кто-нибудь потер…

Машина останавливается у моего подъезда. Двери щелкают. Водитель идет за моей сумкой, а я сижу в оцепенении, пытаясь понять, в чем подвох.

— И что, даже минет взамен не попросишь?

— А тебе хочется мне отсосать? Я вообще не против, — он усмехается, глядя мне прямо в глаза.

— Ты же знаешь, о чем я. Ты меня отмазал, домой отвез и ничего взамен не попросишь? Не верю.

— Все, что мне было нужно, я от тебя уже получил.

— И все?

— И все.

Я не могу в это поверить, но всё же берусь за ручку двери.

— Если хочешь… — раздается у меня за спиной. Ну конечно. Вот она, ловушка. — Если хочешь, приходи в эту пятницу посмотреть, как меня будут бить.

— Эмм… у тебя новый фетиш? Теперь ты мазохист?

— Буду участвовать в боях. Люблю косточки размять, а ты удовольствие получишь.

— Мне насилие никогда удовольствие не доставляло, — я уже хочу выйти, но Рустам вдруг хватает меня за растрепанные волосы, запрокидывает голову и ведет губами по шее. Горячее дыхание, колючая щетина… по всему телу пробегает стадо мурашек.

— Вранье. Я помню несколько раз, когда насилие очень быстро довело тебя до оргазма.

Я замираю, перестав дышать. Сердце колотится в ребра. Когда он отпускает меня, я резко выдыхаю и буквально вылетаю из машины. Хватаю сумку и вбегаю в подъезд, прижимаясь спиной к холодной стене. Дыхание частое, рваное. В висках всё еще долбит та самая музыка, которая играла, когда Рустам брал меня — жестко, на грани. И он прав, сука. Я кончала как безумная, захлебываясь в этом коктейле из боли и страсти.

Но это в прошлом. Я ни за что не приду смотреть этот бой. Лучше уеду к матери. А еще лучше — снова из города. Куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого человека, который знает обо мне слишком много.