Глава 43

Холодное утро.

Около десяти, наверное.

Пасмурно и снег — все мазками. Черный ворон вскинулся на шесток и замахал крыльями.

Колючая серая рубаха на белоснежном теле, лицо без грамма пудры и румян, гладкие темные волосы и обнаженные узкие ступни — на фоне свинцового неба, с которого срываются редкие снежинки, хрупкая женская фигурка на деревянном эшафоте.

Ветра нет.

Воздух густой и стоячий, словно кисель. Но сегодня тепло, не ниже нуля.

Хотела бы я сказать, что в моей голове была лишь стойкая уверенность в своей правоте и бесстрашное упрямство. Нет — я боялась, как любой человек, которому пришлось бы терпеть боль и унижение.

Я взошла по ступеням спокойно, не опуская глаз.

На людей, которые столпились вокруг, даже не взглянула. На трибуне, отведенной для знати, собрались те, кто меня судил. Под широким навесом с молодой красивой женщиной, которая была одета в белую шубку, восседал император.

Как только я посмотрела на Себастиана, он поддался вперед с вниманием, достойным коршуна. И помрачнел, словно вид женщины, которую он сам обрек на страдания, затронул какие-то струны в его душе.

— К столбу! — приказал императорский глашатай.

Обнаженные ступни чертовски замерзли.

С меня не сдергивают рубаху — император смилостивился, разрешив мне быть битой, но со всеми приличиями, ведь я — урожденная баронесса.

На столбе располагалась перекладина, к которой должны привязать мои руки. Я приблизилась к нему, сглатывая сухими губами.

Перекрикивая ропот толпы, глашатай зачитал обвинение.

И тут я посмотрела вокруг — дети, сопливые и грязные, с любопытством висящие на заграждении, перешептывающиеся горожане, бедняки и торговцы, служанки и работницы разных мастей, дворовые слуги и воины. Я увидела рыдающую на плече Маршала Ташу, нескольких моих работниц, Исаака Ханта. Сквозь толпу протиснулся мальчишка-Радим и закричал во все горло:

— Не троньте ее, собаки!

Толпа всколыхнулась, и сразу, как заводной механизм, задвигались гвардейцы.

Радим юркнул куда-то прочь, и я резко выдохнула.

Было объявлено количество ударов, и палач слегка натянул плети, издавшие характерный скрип замерзшей кожи. Взглянула на его руки — мощные, жилистые. Медленно и протяжно выдохнула, пытаясь успокоится.

Я подошла к столбу, дотянулась до перекладины — она была высоко, под мужской хват — и приготовилась к тому, что к ей привяжут мои руки.

Пусть это просто быстрее закончится.

Закрыла глаза.

Но вдруг доски эшафота заскрипели — раздались твердые шаги.

Толпа взорвалась возгласами — рокот нарастал, как шум прибоя.

Я коротко обернулась.

Знаете, что случается, когда умираешь в собственном кабинете от чертового инфаркта? Когда живешь в надежде только на саму себя? Когда воспринимаешь собственные промахи, как данность, не перекладывая на других? Когда боишься кому-то поверить и вручить себя?

Случается… он.

Кристиан Корнуэлл поднялся на помост.

Видела ли я кого-то, кроме него? Слышала ли я хоть что-то? Все перестало существовать и иметь значение.

Блистательный Кристиан Корнуэлл, безупречно и богато одетый, поклонился императору и скинул с себя черный добротный плащ. В этот момент один из мужчин, которые пришли с ним, зачитал постулат о возможности получения наказания мужем вместо жены.

Себастиан подошел к перилам, облокотился на них локтями, глядя на происходящее с усмешкой, поднял руку и бросил:

— Замените плети кнутом!

Корнуэлл молча снял куртку. Его взгляд, наконец, столкнулся с моим, и я провалилась в эту бездну.

— Как поживаешь, Ив? — спросил мягко, накидывая куртку мне на плечи. — Смотрю, интересно проводишь время.

Его голос, взгляд и ирония вернули меня к жизни, словно я впервые за долгое время смогла сделать полноценный глоток свежего, живительного воздуха.

— Еще нет, — отозвалась. — Ты как раз все испортил.

Следом за курткой Корнуэл снял камзол и бросил мне под ноги, чтобы я на него встала. А потом он стянул через голову белую сорочку, раздевшись по пояс. От его плеч вверх потянулся легкий пар. Это те самые плечи, за которые я цеплялась пальцами, когда мы занимались любовью.

Он потеснил меня к столбу, взялся руками за перекладину и бросил:

— Привяжите!

И подмигнул мне, словно происходящее его ничуть не пугало.

Когда его руки были крепко привязаны веревками, он бросил мне:

— Иди, Ив.

А я все еще стояла между ним и столбом, ощущая, как внутри все бьется от дикой боли, и уходить не собиралась — нет, я останусь!

Корнуэлл знал, что делал. Продумал это. Но меня терзало ощущение, что так быть не должно.

Между тем палач сменил плети на кнут, остановился в нескольких шагах и бросил взгляд на спину Корнуэлла, словно оценивая фронт работ. Перехватив за рукоять, распустил кнут и щелкнул им по доскам.

Кристиан сильнее сжал перекладины, опустил голову, цепляясь взглядом за мой взгляд. А я увела руки назад, касаясь напряженными пальцами столба, и вжалась в него спиной.

Первый удар был неожиданностью — я вздрогнула и закрыла глаза.

Раздался лишь короткий, резкий свист — кнут лег хлестко. Кристиан дернулся, но не издал ни звука. Только его пальцы сжались на перекладине до побелевших костяшек.

Палач, между тем, отступил на шаг и выдержал паузу, давая зрителям оценить его профессионализм.

А потом последовал второй удар…

Третий…

Я усилием воли заставила себя открыть глаза и тотчас провалилась в магнетический взгляд карих глаз. Корнуэлл смотрел на меня безотрывно.

А кончик хлыста взбивался в воздух и опускался на его спину — снова и снова, полоса за полосой. На снег брызнули алые капли и побежала струйками кровь.

— Не так уж и больно, Ив, — прорычал Кристиан, хотя на его лбу и груди, несмотря на холод, засверкали капли пота.

Он стиснул зубы и облизал губы.

И палач промедлил, взглянул на трибуну. Император коротко кивнул и удары продолжились — еще и еще…

С губ Корнуэлла сорвался рычащий стон. Вены на шее вздулись жгутами, а на руках и груди обозначились жилы.

В нос мне ударил запах металла. Воронье с громким карканьем закружило над помостом. А удары все сыпались и сыпались, не переставая. И палач безмолвно хлестал, не меняя ритма, доводя дело до конца.

И наконец, взгляд Кристиана поплыл, дыхание участилось. Он поморщился и стиснул зубы, сдерживая стон. Сердце у меня сжалось от тревоги. Его рваное дыхание в такт ударам кнута, алые брызги на снегу, дрожь в руках приводили меня в состояние слепой ярости.

Я бросилась ему под руку и встала перед очередным ударом, получая его сполна — вскрикнула от боли. И тотчас услышала возглас Себастиана:

— Хватит! Довольно!

Он стоял у перил, сжимая их пальцами так, словно желал расколоть в щепки.

Мы пересеклись взглядами. Себастиан был хмур, желваки на его щеках ходили ходуном. Его взгляд опалял.

— Вы искупили свою вину, госпожа Корнуэлл! — бросил он. — Корона прощает вас!

И он пошел прочь, дернув свой плащ — его шаги раздались в полной тишине и, наконец, стихли.