Глава 45

Кристиан давно перестал верить в чудеса. Когда он был беден, знал, что только его упорство, хитрость и прозорливость помогут чего-то добиться. Чудес не бывает, а деньги не ссыпятся с небес на голову. И он работал, как проклятый, достигая идеала — устойчивого положения в обществе, чтобы больше никогда не узнать кнута…

Несбыточная мечта, видимо.

— Я готова рассказать тебе все, Кристиан, — сказала Ив, сидя перед ним на полу. — Все, что пожелаешь.

Блестящий взгляд серых глаз, треугольное личико, милые ушки… и эти немного обветренные губки, но примечательнее, ее сильный и стойкий характер — она была сотворена для того, чтобы такой, как Корнуэлл, сумел с ней совладать. Никто другой не сможет.

— Все, что пожелаю, Ив? — переспросил он.

Она кивнула.

Наговорила ему такого… А он почему-то поверил. А особенно в то, что прежней Иветты Мэдок, больше нет. Далась бы такая, как Ив, Родерику? Позволила бы себе стать жертвой?

Он с болью посмотрел на розовую полоску шрама на ее щеке.

Ему еще никогда прежде такие не попадались, а он познал многих. Но подобных ей нет больше во всем мире.

Дурнота накатывала, и боль возвращалась. Невозможно было дышать. Он почти не спал прошлой ночью, а сейчас держался из последних сил. Но и в мыслях не было расстаться с Ив хоть на секунду, перестать говорить с ней и позволить уйти.

— В Оракуне я построил завод, — вдруг сказал он, замечая, как жена удивленно заглянула в его лицо. — Неплохое место вдали от города. Там есть лесок, где местные охотятся на медведей и кабанов.

Она снова кивнула, но в ее глазах промелькнуло недоумение.

Корнуэлл сдержал усмешку. Как же он любил ее растерянность, покорность и такую жаждущую внимательность.

Она призналась ему в любви — напрямую, безо всякого жеманства — а он говорит ей про фабрику. Потрясающе.

— И вот представь на секунду, Ив, — продолжил Кристиан. — Когда я прогуливался там, на меня вылетел вепрь. У меня с собой был нож, и я успел его выхватить прежде, чем он разорвал мне брюхо…

На сей раз она нахмурилась.

Какая же милая морщинка возникает на ее лбу. Так и прижался бы к ней губами.

— Я вспорол ему глотку. А потом лежал на снегу весь к черту залитый его кровью.

Это было вне всякой романтики. Возможно, даже грубо.

И она приоткрыла губы в изумлении.

— Знаешь, о ком я думал в тот момент, Ив?

Она качнула головой, но ее дыхание участилось, а глаза заблестели.

— Только о тебе.

Она сжала пальцами ткань своей юбки и закусила губу, не шевелясь.

— Ты придумал это только-что, правда? — усмехнулась со свойственноей ей иронией.

Он чувствовал в этой иронии боль пройденных ею шагов в бесконечной череде сменяющих друг друга дней одиночества. Он знал, что душа у нее истерзана. И несмотря на браваду, эта женщина очень нуждалась в нем.

— Не ерничай, — бросил он.

Кажется, он научился читать ее — по глазам, по мимике, по робким, но таким страстным касаниям… Она не покорялась, она любила, а это совсем другое.

Покорных, послушных и пугливых женщин он имел без разбору, а вот таких — с горячим, чутким и страстным сердцем — таких он не познал ни одну.

По его вискам бежал пот — жар пожирал изнутри. Кожа, казалось, лоскутами сходила с его спины. Но его терзало другое — она… эта женщина убивала его.

— Больше, чем владеть тобой, я ничего не хочу в этой жизни, — чуть слышно пробормотал он.

Встав перед ним на колени, она схватила тряпку и отерла его лоб, а потом нежно прикоснулась к черным волосам, мягко провела по ним пальцами.

Потянулась, прижалась щекой к его виску. Ее сердце стучало бойко и сильно… свободно.

— Я никогда не буду счастлива, если мне придется мириться с собственной совестью, Кристиан, — сказала она и печально усмехнулась. — Я люблю тебя, но себя я люблю больше.

— Ты неисправима, Ив.

— Просто мне сорок пять, и я уже давно не верю в сказки.

Она поднялась, чтобы дать ему это обдумать. Вернулась с небольшим черпачком, полным воды, и осторожно поднесла к его губам.

— Тебе нужно пить, Кристиан. Ты потерял много крови.

— Сорок пять, Ив?

— Да. Пей.

Каждый глоток давался ему с болью, как и каждое слово.

Иветта промокнула его лоб, нежно поцеловала краешек его брови и вновь села перед ним.

— Что, если я скажу тебе, Кристиан, что прибыла из такого мира, где ручной труд почти вытеснен автоматическим? Ткани больше не ткут вручную. А женщины работают не хуже мужчин. Что, если я скажу, что армия моего мира имеет самое передовое вооружение, способное разгромить врага, даже к нему не приближаясь?

— Звучит неубедительно.

— А что убедит тебя? — сощурила она серые глаза. — Возможно, когда ты увидишь мою фабрику, все сомнения отпадут сами собой.

Она села и прижалась к кровати спиной, слегка запрокинула голову и посмотрела на Кристиана:

— В моем мире в каждом доме есть электричество. А еще центральное водоснабжение и канализация. Видел бы ты платежки за квартиру…

— Ив?

— М? — она выпрямила ноги, скрестила руки на груди и мечтательно посмотрела в потолок. — Да, я знаю, что у нас крупные неприятности.

— Ханнэм сжег фабрику Мэдоков.

Иветта дрогнула и резко повернулась.

Ее поза была такой трогательно-беззащитной, что Кристиану до смерти захотелось привлечь ее к себе.

— Татум — ублюдок… — прошептала она. — Кристиан… — и голос ее слегка осип от переизбытка эмоций. — У меня прежней… той другой Ив…

Она замолчала, глядя рассеянно в сторону.

А Кристиан понял. Не мог не понять.

Ее подрагивающие плечи, отчаянная жилка на шее, секундной замешательство вспороли его сердце.

— У меня… был ребенок.

Она нервно коснулась плеча, провела вверх и вниз. Ее скулу тронула неестественная бледность.

— Я знаю, Ив.

Она вскинула взгляд — затаенный, проникнутый болью и сомнением.

— Мариса — дочь Родерика.

— Это я тоже знаю.

Она замолчала — надолго, а он не торопил.

— Девочка осталась в приюте в Берне. И, если Клод рассказал о ней, то… — и снова эта сильная женщина, еще секунду назад смеявшаяся над опасностью своего положения, вся задрожала.

— Не беспокойся.

— Кристиан, — почти со злостью выпалила она, не зная, как обнажить то, что так ее ранит.

— Девочку я забрал.

Вот так спокойно, так объяснимо…

Но взгляд Иветты заледенел, а потом замерцал, словно россыпь алмазов. Она отвернулась, ее хрупкие плечики приподнялись и опустились — дрогнула.

— Хочешь, я признаю ее своей?

Большего он не мог бы сделать. А она о подобном не попросила бы никогда.

Порывисто обернулась и посмотрела на него этими необъяснимо трогательными глазами — так страстно, что внутри у него скрутился тугой узел. С ее длинных мокрых ресниц упала слезинка.

— Я… не умею, Кристиан, — призналась она. — Мне страшно быть… Это же… ребенок.

Эта бойкая, сильная пташка угодила в силки. Она не умела вить гнездо, только летать где-то высоко.

— У нее твои глаза, Ив.

И вот следом за первой слезой на бледную щеку упала вторая.

Кристиан не мог скрыть толику удовольствия, наблюдая, как ее сердце, скованное броней прежде, обретает женскую мягкость.

— А насчет фабрики не беспокойся. Фавра теперь моя. И мне совершенно некогда заниматься бернским сукном. Я подарю его тебе, Ив.

Как же красива эта женщина — с мило порозовевшим кончиком носа, слегка растрепанная, в мужской рубашке. Настолько желанна — сил нет просто смотреть и не касаться!

— А что взамен? — тихо спросила она.

Кристиан слегка сощурил глаза — краешек его губ приподнялся в улыбке.