Глава 5

До работы я добиралась, как в тумане.

— Здравствуйте, — поприветствовала я горничных и администраторов, вместо привычного “доброго утра”.

Утро было каким угодно, но не добрым: запах гари, не висевший над “Тишиной”, но доносимый порывами ветра, растерянность и испуг, свивший гнезда в глазах… Люди, кажется, не верили произошедшему.

Не верить было сложно: зарево на полнеба ночью видели все. Кто не лично, тот на городских новостных сайтах.

Верить было невыносимо.

У меня закипали злые слезы и грозились пролиться они массовыми убийствами.

Не преувеличивай, Лена. Четыре трупа — это не масса, а серия.

Время пересменки уже давно прошло, но Анна — ночной администратор — никуда не ушла.

— Как же так, Елена Владимировна? — тихонько спросила она. — Как такое случилось?

Хорошо, что на этот вопрос ответ у меня был. И стоило об этом подумать, как от ярости сводило зубы.

— Следственные работы ведутся, — сдержанно отозвалась я. — Хорошо, что ты здесь, Аня. Поможешь.

Кто там у нас сегодня? Надо же, вот только что проехала пост охраны, а не помню. Озерков? Дима Иванов? Да, он.

— Привет, Дим. Скажи, а Всеслав Всеволодович на базу уже вернулся? Хорошо. Сколько вас сейчас на посту? Отлично! Подойдите к администраторской. Да, все четверо. Да, под мою ответственность.

Я набрала побольше воздуха и произнесла то, что пока никто не смел озвучить.

— Сегодня ночью сгорел “Тихий лес”.

И сама удивилась, как мертво звучит мой голос. Парни из вневедомственной охраны подошли как раз вовремя. Отлично не придется повторять и для них.

— Как я уже сказала, следственные работы ведутся. Однако около восьми часов утра представители Азоринвеста вышли на связь с муниципалитетом и потребовали аннулировать договор купли-продажи земельного участка, заключенный между городом и Максимом Михайловичем, в связи с неисполнением покупателем условий льготного приобретения.

В голове звенело, и окружающий мир вел себя странно. По крайней мере, резкости ему определенно не доставало. Я отстраненно понимала, что сейчас сделаю непоправимое. Но знала, что жалеть об этом не буду.

— Нет леса на участке под рекреацию — нет исполненных обязательств.

Я обвела сотрудников взглядом. У сотрудников на лицах читалось от “Не может быть!” до “Что за хрень?!”

Угу. Та еще хрень. А потому…

Я прочистила горло.

— А потому, горничные сейчас пойдут и помогут нашим гостям собрать вещи. Представители фирмы “Азоринвест” выселяются. На случай, если вдруг они не изъявят такого желания…

Я окинула взглядом парней.

— Олег, сопровождаешь Катю. Саша, ты с Аней. Алексей, ты с Ирой. Лада и Дима идут со мной. В разговоры не вступать, на все вопросы отвечать, что выполняете распоряжение старшего администратора, и бронь Азоринвеста на нашей базе отдыха аннулирована. Вперед!

Как распределили цели остальные, не знаю — не маленькие, разберутся. А меня ноги сами вынесли на тропинку, ведущую к “быку”.

Мирослав Радомилович встретил меня вздернутой бровью и обворожительной улыбкой. Которая сменилась куда менее чарующим выражением, когда я сквозь зубы, давясь ненавистью, зачитала ему приговор.

— Елена Владимировна, — с мягкими интонациями, от которых любому вменяемому человеку стало бы страшно, произнес Азор, — Мне кажется, вы немного превысили свои полномочия. И законные рамки.

Мне страшно не было. Это логично — вменяемой меня сейчас было трудно назвать.

— Я этот лес сажала собственными руками, — с вежливым светским оскалом ответила я.

Губы были деревянными, слушались плохо, и артикулировать слова приходилось очень старательно. От этого складывалось впечатление, будто я считаю собеседника умственно отсталым и боюсь, что он меня не поймет.

— Мечтала, что потом привезу туда своих детей…

Светлая ненавидящая улыбка так и прикипела к губам, убрать ее с лица я была не в силах, и только смотрела Азору в глаза в упор, стараясь взглядом транслировать всю эту ненависть ему прямиком в подкорку.

Всё вокруг был ясным и прозрачным, только изредка подрагивало, и тогда очертания предметов плыли, как в компьютерной игре, где графика не успевает подстраиваться за игроком.

Такого острого, унизительного разочарования в человеке мне испытывать не доводилось.

Дальнейшую дискуссию я сочла оскорбляющей мое достоинство (недаром и другим запретила вступать в пререкания), а просто молча кивнула Ладе.

Наверное, Мирославу, козлу последнему, Радомиловичу тоже было унизительно видеть, как ловкие руки горничной на его глазах потрошат его вещи, но он смотрел. Ладка сноровисто, с каменным лицом, собирала Азорские пожитки.

Телефон взорвался трелью, и я даже головы не повернув, услышала, как в трубке орет Всеслав Всеволодович, жалуясь старшему родственнику на хамство персонала “Тишины”.

Мир бросил короткое “Уймись!” и отбил вызов.

— Лена. — Мирослав, мать его, Радомилович, тоже смотрел на меня в упор и взгляда отводить не желал. — Лена, мы этого не делали.

— Безусловно, — с сокрушительной любезностью ответила я. — А если бы вы это сделали, Мирослав Радомилович, то вы бы, без сомнений, так и сказали.

Телефон Мирослава звонил, не затыкаясь, но он не брал трубку.

У меня зубы сводило от испытываемых чувств. Я не знала, как не вцепиться ему в глотку прямо здесь и сейчас, и старалась держать себя в руках.

Лада впихнула в чемодан последнюю охапку чужого барахла, и я подавила облегченный вздох: экзекуция подходила к концу.

— Я провожу вас к машинам, Мирослав Радомилович, — объявила я, и это значило именно то, чем выглядело.

“К своему транспорту вы пойдете под конвоем”.

С Всеславом мы встретились на дорожке, ведущей к гаражам — его точно так же “провожали” Олег с Катериной. Шильцева и ее помощник уже стояли возле черных автомобилей, вылизанных Сеней, сияющих полировкой.

Я шла очень прямо, величаво переставляя негнущиеся ноги. Хотелось очень многое им сказать. Хотелось кричать от обиды — “Зачем? Заче-е-ем?!”

Но можно было только идти вперед, стиснув зубы.

Слова прощания я выжала из себя вместе с любезнейшей сервисной улыбкой. Правда, улыбалась одна я: у Ольги Радомиловны вид был растерянный, Всеслав-Славик выглядел взбешенным, а у Мирослава к роже приросла безразличная маска.

— То есть, ваша сторона отказывается от дальнейших переговоров? — уточнил он с той же каменной физиономией.

— Что вы, как можно! — Я с искренним возмущением отвергла это предположение, ибо еще не сошла с ума окончательно, чтобы принимать за Макса такие решения. — Просто все дальнейшие контакты будут проходить на нейтральной территории. В Чернорецке вам будет даже удобнее: ближе выметаться отсюда!

Персонал базы отдыха, кольцом подтянувшийся к парковке, смотрел угрюмо, недобро.

В “Тишине” очень низкая текучка кадров. Почти все, стоящие сейчас здесь, три с лишним года назад приложили руки к высадке Тихого Леса.

Чемоданы закинули в багажники, Орел и Мирослав сели за руль, Шильцева и Славик погрузились пассажирами, и гости отбыли.

Осознание того, что вернувшийся Макс нарежет мне ремней из шкуры за такие номера, медленно проступало сквозь затопившую мир ненависть.

Никто, кроме него, не смеет так поступать с его гостями.

Да и бог с ним. Нарежет — так нарежет.

Потерянного Максового доверия было жаль, но… я уже всё сделала. Здесь всё равно уже ничего не изменишь.

Кстати.

— Игорь Филлипович, а где Максим Михайлович?

— Там, — мотнул темной головой Новицкий куда-то в сторону предполагаемого пожарища. — Ночью уехал, и пока еще не приезжал.

Откуда-то, как чертик из коробочки, выскочила медсестра:

— Елена Владимировна! А пойдем-ка ко мне, я тебе успокоительную таблеточку поставлю… А если хочешь, то сразу и укольчик!

Я осторожно забрала руку и усмехнулась.

— Спасибо, Валентина Семеновна. Не стоит. Все, представление окончено, все за работу. Я вернусь через час.

От парковки до гаражам два шага, но Сенька неожиданно возник рядом раньше.

— Ключи не отдам! — подозрительно кося на меня взглядом, он боком-боком разворачивался, заслоняя мне проход к гаражу. — В машину не пущу, Елена Владимировна, хоть увольняйте!

Паника и обреченность в голосе бессменного автомеханика “Тишины” заставила меня остановиться.

— Ты у нас такой дурак по субботам, али как? — устало поинтересовалась я словами бессмертного Филатова. — Какое “увольняйте”? Выгоняй Тигрика, повезешь меня по делам.

Сенька неуверенно метнулся взглядом к гаражам. Механиком он, конечно, был от бога. Но вот чтобы что-то водил — такого я раньше не видела. Кажется, Семен понял, что поехать я всё равно поеду, в любом случае, и разрывался выбором: отдать мне машину, с риском что где-то по дороге себя угроблю, и хорошо, если одну только себя, либо же сесть за руль самому. Кажется, оба варианта ему равно не нравились.

Игорь Новицкий решил дилемму, хлопнув Семена по плечу и молча пройдя мимо нас обоих к своей машине.

Облегчение, прорисовавшееся на лице гаражного умельца, было почти смешным.

— Спасибо за беспокойство, Сень, — искренне поблагодарила я и отправилась за Филлипычем.

Его УАЗ в гараж Сенькой, по его личной табели о рангах, не допускался, и потому изнутри успел выстыть, и я забко поежилась в своем пуховике. Игорь крутил руль, выезжая с парковки, а потом с территории. Ворота закрылись, отрезая “Тишину” от нас, а нас от “Тишины”.

— В “Соловьиные Родники”.

Новицкий молча кивнул. Машина рыкнула мотором и свирепо вгрызлась в дорожное полотно.

— Дед на месте? — уточнила я у секретаря заповедника, и она негодующе сверкнула глазами, открыла рот, но потом глянула на меня внимательнее, осеклась и молча сняла трубку телефона.

Бессменного директора “Соловьиных Родников” в глаза так не звали, но я, кажется, и правда немного плыла сейчас, не зря Валя с Семеном волновались.

— Проходите, Елена Владимировна.

Новицкий остался в приемной, строить глазки милой девушке — несмотря на его поганый характер, девицы всех мастей от Филлипычева внимания почему-то млели. А я вошла в кабинет, отделенный от приемной тяжелой дверью.

Сухонький старичок, занимавший это кресло, кажется, всегда, встал мне навстречу, приветствуя привычной шуткой:

— Здравствуй, Елена Прекрасная! Проходи, присаживайся, сейчас чаек организуем…

В “Соловьиных Родниках” сотрудников “Тишины” любили. Елистратов умел делать деньги и охотно вовлекал в этот процесс заповедник.

Я тяжело опустилась на давно обжитый стул.

— Поговорить нам надо, Премудрая, это ты верно приехала…

Из кабинета я вышла через полчаса, старательно пряча лицо. В разговоре с Дедом меня прорвало, и я постыдно, некрасиво и унизительно разрыдалась, размазывая по физиономии слезы вперемешку с соплями, и радуясь, что хотя бы макияж я сегодня не успела нанести. В очередной раз.

— До свидания, Елена Владимировна!

Востроносая девица провожала меня любопытным взглядом да самого выхода.

— Домой, в “Тишину”? — уточнил Новицкий, проворачивая ключ в замке зажигания.

— Домой, — кивнула я, вынимая из кармана телефон.

Где-то у меня тут было…

Ага! Вот.

— Здорово, Колобок! — радостно гаркнул в трубку замначальника городского батальона ГИБДД Виталик Буров.

Когда-то у нас с ним было на редкость неудачное свидание: он тогда еще толком не вылез из развалившегося брака и болезненного развода, а я больше думала о четырех оставшихся дома детях, чем о мужике, сидящем за столиком напротив.

Признав опыт провальным, мы договорились больше таких бесчеловечных экспериментов над друг над другом не ставить, зато прекрасно дружили.

— Привет, Виталь. Слышал наши новости?..

К тому моменту, как мы доехали до базы, мой телефон раскалился от непрерывных исходящих и входящих. Я, не стесняясь, мешала с грязью Азоров.

Если кто-то думал, что он один умеет играть по-грязному, то у меня для него сюрприз. Столичные гости в столице может и на верхушке цепи питания, да у нас тут, в провинциях, все чуть-чуть иначе устроено.

Игорь молча рулил и не спрашивал, почему всем остальным я ябедничала телефонно, а к Деду с доносом поехала лично, со всем почтением.

В нашем регионе выживание в индустрии туризма процентов на пятьдесят зависит от того, удастся ли создать устойчивые партнерские отношения с основным туристическим объектом региона.

По влиятельности в Чернорецке Дед — где-то третье лицо после мэра, а в нашей сфере так и вовсе — первое. Это его люди создавали зародыш сгоревшего леса, собирали, как бусины на нитку, деревце к деревцу. Это с его незримого благословения был высажен наш лес.

После того, как злые языки разнесут весть, что Азоринвест попал в черный список к Деду, сотрудничать с ним не согласится ни один предприниматель, желающий жить в бизнесе долго и счастливо.

Максим успел вернуться к нашему возвращению.

Когда мы с Игорем поднялись в его кабинет, он сидел на диване упершись локтями в колени, сцепив руки в замок. Широкие плечи поникли, но вот голова не была скорбно опущена — Макс невидящим взглядом сверлил висящую на стене стилизованную сказочную карту своих “земель”. Там, в верхнем углу старославянским шрифтом на зеленом просторе, в окружении елочек было отпечатано “Тихий лес”.

Цвирко присутствовал здесь же, сидел на посетительском стуле, но именно присутствовал: взгляд тоже устремлен в пустоту, на лице бешеная работа мысли.

Они привезли с собой запах дыма, и он, вместе с повисшей тишиной, кричал о случившемся горе.

Не нарушая молчания, я протопала к кофемашине.

Чай, два черных, капуччино. Не спрашивая о предпочтениях — зачем мне спрашивать, я их предпочтения как свои знаю. Адская машина гудела приводами и черт знает чем еще, запах молотых зерен поплыл по кабинету, приглушая запах гари. В нем было обещание.

“Всё будет хорошо. Я узнавала”.

Я разнесла чашки хозяевам.

— Куда подевались наши… гости? — поинтересовался Макс, когда чашка с чаем стукнула о полировку стола перед ним.

— Съехали, — невозмутимо сообщила я.

Артем посмотрел на свой кофе и чуть усмехнулся, по лицу Игоря, обхватившего кружку обеими ладонями, ничего нельзя было прочитать.

Я опустилась на диван рядом с Максом.

— Вот так вот взяли, и уехали? — скептично уточнил он.

— Ну, не сами, — невозмутимо созналась я, — После моего направляющего пинка.

Да! Да, я их выгнала! И не жалею! И никакая сила не заставит меня извиняться!!!

— Дура, — Макс тяжело вздохнул, и меня отпустило. Не выгонит. — На хрена было из-за… из-за этих… репутацию портить?

— Не, всё правильно, — неожиданно подал голос Игорь, оккупировавший дальний угол дивана и нахохленно созерцавший черную жижу в чашке… — Пусть валят. А то Тамара бы им стрихнину на ужин поднесла.

— Дура Тамарка, что ли? — снова отстраненно усмехнулся Цвирко. — Она повар со стажем, зачем ей стрихнин, когда есть пирожки с грибами?

Я усмехнулась и задала вопрос, который предпочла бы не задавать никогда:

— Что пожарные говорят?

— Да хрень они говорят, Лен.

— Что, случайное возгорание? От брошенного из окна окурка? — со злым сарказмом уточнила я, мгновенно и сразу наливаясь злобой.

— Ага. Зимой. В лесу. Ага-ага. — Макс вздохнул, и взял, наконец, в руки чай. — Нет, Лен, там однозначный поджог, просто не ясно, как его совершили. Живой, промерзший лес очень плохо разгорается. А тут — возгорание началось с нескольких сторон. Плюс — выгорел только молодой лес. Очень аккуратно, сволочи, свое дело делали… Только пока не понятно, как. Как обеспечили возгорание, как направили пламя вглубь массива…

— Да что там понимать, — вставил мрачный Игорь, — Распылили на деревья химию, и вперед.

Я нервно дернулась. Деревья… какие там деревья? Так, прутики хвойные…

Я каждое лето тряслась, что какая-нибудь падаль костер не зальет или сигарету бросит — и полыхнут мои елочки, как нечего делать.

Не того, как видим, боялась.

— Как дети?

Вопрос Елистратова был настолько внезапным, что я некоторое время не могла сообразить, что за дети завелись у нас в “Тишине”, и что именно по ним интересует Макса. И только мучительные секунды судорожных мысленных поисков спустя, я поняла, что имеются в виду мои собственные дети.

Господи, откуда у него силы находятся?

Все видит, обо всем помнит…

Это я волчицей вою и волосы рву, а он отстоял ночь на пожаре, простился с другом и идёт на войну.

— Аллергия, вроде как. Пьют таблетки, болеют, ничего не ломают. Дома второй день противоестественный порядок. Ужасное чувство. Я еще держусь, а вот приходящая няня успокоительное пьет.

Кто-то хмыкнул, и я устало поморщилась:

— Думаете, я шучу? Действительно пьет. Говорит — сердце разрывается их такими видеть.

Кофе в чашке осталось на донышке, а жаль. Медленные глотки меня успокаивали.

— Мне пора, я няню экстренно выдернула, у неё планы на сегодня. Нужно успеть вернуться…

— Как думаешь, это надолго? — Макс задал вопрос со всей осторожностью, понимая, что тут тонкий лед, но я поняла и не обиделась.

— Сегодня-завтра будет общий анализ крови готов. Если там действительно только аллергия, сразу выйду на работу. Не возражаешь, если мы домик займём? Адка уже про пожар откуда-то узнала, домой рвется, долго в больнице я ее не удержу — пусть уж все тогда под рукой будут.

— Да, конечно, не против, — с облегчение выдохнул шеф, и я улыбнулась.

Я знала, о чем он переживал. Пусть сейчас и не сезон, но база должна работать в штатном режиме, демонстрируя всем желающим, что у нас тут все хорошо и прекрасно. Вот только кое-кому мотаться сейчас по администрациям, полициям и прочим инстанциям. Кто будет решать текучку здесь, если старший администратор на больничном, а владелец и вовсе отсутствует?

Пожалуй, мне было даже приятно, что я нужна.

Я со стуком поставила кофейную чашку на стол, сгребла пуховик и сумку и покинула сию юдоль скорби.

Пожалуй, это даже хорошо, что я нужна. Если я дома останусь, я рано или поздно поеду к Азорам, да не просто так, а одолжив у Сереги Балоева ломик.

— Хоть завтра в космос, — широко улыбаясь, сообщила мне медсестра, выдавая результаты анализов, и я смогла ответить ей только слабо дернувшимися уголками губ.

Потому что краснота у мелочи так и не спадала, вялость и апатия тоже никуда не делась, и прекрасные анализы при этом могли означать только одно — надо искать какую-то более сложную причину, а значит — мотаться по врачам.

Хотелось плакать от жалости к детям, от острого беспокойства. Аллергия, пусть это просто аллергия, господи, пожалуйста, пусть это аллергия.

Завтра из больницы возвращается Ада и я планировала всех вечером вывезти в “Тишину”, и так надеялась, что к тому времени вся эта внезапная аллергия тихонечко устранится, будто ее и не было. Вот только судя по всему, закончилось мое трехлетнее везение. Мое везение вообще как-то все разом закончилось в тот день, когда я вызвала Аде скорую.

— Домой, банда, — для детей я уже смогла нарисовать на лице широкую улыбку и прилежно сидевшая на скамейке (права Мария Егоровна, сердце разрывается, бедные крошки!) команда сползла и протянула ладошки. Оленьку — в правую, Стаса — в левую, Ярик паровозиком к брату.

До дома мы добрались в непривычной тишине, а из комбинезонов я вытаскивала малышню, как кукол — сонных и безучастных.

— Оленька, не чеши, не надо, — попросила я, видя, как первой освобожденная от оков зимней одежды, дочь начала ожесточенно скрести плечо.

— Чешется-а-а-а, — хныкнул ребенок.

— Давай поцелую и все пройдет.

Я отвела ткань футболки, обнажая покрасневшую кожу, и застыла.

Тоненькая темно-голубая линия-веточка на детском плечике. Как будто она, играясь, ручкой себя разрисовала. Узор таял возле ключицы, но шел ровно по центру красных пятен. А если напрячься, то можно было разглядеть в других пятнах крохотные темные точки — зародыши будущих линий.

Я знала, где я видела подобное.

Это ни хрена не аллергия.

И это ни хрена не татуировка.

Возможно, если бы я была в чуть более спокойном состоянии, я бы вдохнула, выдохнула, заняла бы детей, открыла ноутбук, зарылась бы в интернет параллельно названивая всем знакомым врачам. Но последние дни я могла похвастаться чем угодно, только не спокойствием.

— Мария Егоровна, извините. Я все понимаю, но это последний раз, честное слово, Ада завтра возвращается.

— Макс, где Азоры остановились, случайно не знаешь? Нет, мне по личному вопросу. Нет, не надо мне туда подогнать труповозку! Потом, потом… Все.

— Гостиница “Золотое кольцо”? Елена Колобкова, администратор базы отдыха “Тишина”, вы не подскажете, Мирослав Радомилович Азор сейчас у себя? Он у нас забыл кое-что, хочу подъехать передать. Да, благодарю. Да, предупредите, что я подъеду, если куда-то соберется. Вещь деликатная, хотелось бы лично в руки. Спасибо.

Нажав отбой, я стиснула зубы и вдавила педаль газа.

Забыл кое-что, ага. О-очень личное! Не в “Тишине” правда, а, простите, во мне, и не сейчас, а четыре года назад. И возвращать это я вообще ни разу не планирую! Но вот кое-какие объяснения кое-кто мне очень сильно должен!

Уже паркуясь перед гостиницей, я посетовала, что ломик так и не прихватила, но утешила себя тем, что вряд ли служба безопасности пропустила бы меня с ним в номер к постояльцу.

Бессердечные они люди! Без понимания.

— Мирослав Радомилович вас ожидает, пятьсот седьмой номер, пятый этаж, из лифта направо.

Я помедлила немного перед дверью, сжала-разжала кулаки. Так, Леночка-умничка, еще раз утвердим порядок действий — сначала выясняем что за генетическую хрень он подкинул твоим детям, а потом уже наносим тяжкие телесные за все хорошее и на десять лет вперед. Ладно, ладно, если не будет сознаваться, можно наносить в процессе выяснения!

Набрав в грудь воздуха, я постучала.

Дверь открылась почти сразу же, и впервые при взгляде друг на друга мы не обменялись дежурными улыбками: я — сервисной, он — донжуановской.

— Я рад, что ты приехала, — произнес Мирослав и посторонился, пропуская меня внутрь. — Лен, давай поговорим спокойно.

— Поговорим, — милостиво кивнула я, позволила закрыть за собой дверь и, как только щелкнул замок, приперла мужчину к стене.

Пришлось встать на цыпочки для большего эффекта, чтобы поймать синий взгляд, пока пальцы вцепились в пуговицы рубашки, расстегивая их одну за другой.

— Нам, Мирослав Радомилович, очень о многом нужно поговорить, — жарко прошептала я ему в губы, прильнув на мгновение. И тут же, отпрянув, распахнула ткань, обнажая гладкую разрисованную кожу. — Например, о том, что это такое.

И я с особым удовольствием ткнула ногтем в одну из линий, расчерчивающих живот.

Мирослав, кажется, малость обалдевший от внезапного перехода от практически изнасилования на обвинительный тон, посмотрел на меня с полным недоумением.

— Татуировка.

— Ложь, — отрезала я. — Еще раз спрашиваю — что это? Дерматологическое заболевание? Какая-то пигментация? Это опасно? Лечится?

Я чувствовала, что срываюсь в истерику, но ничего не могла с собой поделать.

Внутри что-то надломилось. Как будто все эти годы я заталкивала любые переживания, стрессы, нервы в бездонный колодец, хорошенечко утрамбовывала и заколачивала глухой крышкой. А теперь крышка треснула и все это утрамбованное, с удвоенными силами полезло обратно, разбухая, как на дрожжах, до невообразимых размеров.

На глазах уже блестели слезы, хотелось броситься на Мира с кулаками. Это все он виноват! Все из-за него!

Я зажмурилась, стиснула кулаки, больно впиваясь в кожу ногтями.

— Лен…

Сейчас точно ударю.

— Я ничего не понимаю.

Я отвернулась. Открыла глаза. Нашарила взглядом стол с парой стульев. Прошла и села. Посмотрела на Мирослава и произнесла ровным механическим голосом вокзальных объявлений:

— Тебе тоже лучше сесть.

Он не стал спорить и слава богу. Я достала телефон, открыла первое попавшееся фото — Ярик “лечит” плюшевого медведя, обмотав его туалетной бумагой так, что медведя не видно. Синие глазищи сияют, протягивая мне это нечто, и в голове звучит звонкая радость: “Смотри мама, я его так вылечил, что он стал мумией!”.

Я положила телефон на стол, развернув так, чтобы Мирославу было видно, и сказала все тем же чужим, незнакомым мне голосом:

— Ты в курсе, что презервативы дают только 95 % гарантии защиты от нежелательной беременности?

Возможно, стоило подобрать какие-то другие слова, но почему-то вместо этого я сказала ему то же самое, что ответила мне гинеколог, когда я прибежала к ней в панике и с воплями “Как же так?!”.

Мир посмотрел на телефон. Посмотрел на меня. Взял телефон в руки. Посмотрел еще раз очень внимательно.

Я терпеливо ждала. Давай-давай. Переваривай. Сопоставляй. Ты сможешь! Я в тебя верю! Процесс занимает некоторое время, по себе знаю, но ничего, ты ж мужик!

Синие глаза оторвались от фото и поднялись на меня. Омуты, а не глаза. Я подперла подбородок кулаком.

И-и-и-и-и…

— Ты пытаешься мне сказать сейчас, что у меня есть сын?

— Два, — невозмутимо поправила я.

— Два сына?..

— И дочь.

— ?!!!!!

— Там дальше еще фото есть, полистай, ага.

Я дала ему несколько секунд на то, чтобы посмотреть эти самые фото, потом прагматично решила, что время на переваривание вышло (чтобы это переварить все равно никакого времени не хватит, я вот до сих пор иногда перевариваю!), и вернула разговор в исходную позицию:

— Итак, повторяю вопрос: что за дрянь у тебя на коже и что мне с ней делать?

Мирослав, не-женат-детей-нет, Радомилович сидел, уставившись на экран, где сейчас горело другое фото — я, вся красивая и сияющая, три синеглазые улыбчивые мордочки в разноцветных блестящих колпаках и огромный торт с цифрой “три”. Хорошее фото. Хотя мне больше нравилось следующее, куда не влез торт, зато влезла Ада.

Отложив телефон, Мир с силой провел ладонью по лицу и снова поднял на меня глаза.

— Так… — произнес он. И было в этом “так” что-то такое прям… весомое. И, пожалуй, пугающее.

Но я не отвела взгляд. Я тебя не боюсь, слышишь? Скрывать мне теперь нечего, а все остальное…

— Так… — повторил Мирослав, с уже чуточку другой интонацией, куда более миролюбивой. — Для начала, это, — он кивнул вниз, на узор из темных линий, — не опасно. Это не болезнь и не патология.

Мне захотелось закрыть глаза и сползти со стула в облегченный обморок. Все хорошо! Это не болезнь и не патология!

— А что тогда? — строго спросила я вместо обморока. Материнский долг суров и беспощаден. Время на обмороки строго лимитировано.

— Черт…

Мир вдруг подскочил и прошелся по номеру туда-обратно.

— Давно оно проявилось?

— Линии — сегодня, — терпеливо отозвалась я. — Краснота еще два дня назад.

— Ну да, все верно, им три исполнилось… — пробормотал Мирослав себе под нос. — Так. Я сейчас позвоню нашему врачу и…

— Врачу?! — кратковременный дзен под лозунгом “пусть истерика будет лучше у него, чем у меня” меня покинул и я тоже подскочила со стула и ухватила Мира за рукав, разворачивая к себе. — Ты же сказал, это не болезнь!

Он стоял передо мной, по-прежнему полуголый моими стараниями, хмурый, ошарашенный, растерянный. И серьезный. Не то, чтобы мы были близко знакомы, но я не представляла, что он может выглядеть настолько серьезным.

— Это не болезнь, Лена, — повторил Мирослав. — Потому что они не люди. Потому что я — не человек.

А потом…

А потом у меня приключилась галлюцинация.

Потому что черные линии на загорелой коже вдруг засветились мягким голубоватым светом. Как новогодние гирлянды на деревьях главного проспекта. Мир поднял руку, ласкающим движением “коснулся” воздуха и тот, повинуясь его пальцам закрутился в маленький смерч, уместившийся на мужской ладони. Кулак сжался, и смерч лопнул, взметнув мои волосы, а татуировки медленно погасли, оставив след свечения на сетчатке.

— У детей началась инициация. Это не страшно, все через это проходят, но я знаю только теорию в общих чертах, поэтому сейчас позвоню нашему врачу и уточню детали. А потом мы поедем к тебе.

Один-один, — подумал мой мозг и отключил всю мыслительную деятельность. Вообще всю.

В голове было звонко, просторно, там парили планеты и вращались галактики.

Я смотрела, как Мирослав берется за телефон, набирает номер, слушала, как он о чем-то говорит. Но не видела и не слышала.

“Я не буду думать об этом сегодня. Я подумаю об этом завтра”.

Спасибо тебе, великая Скарлетт О’Хара!

Я, гори оно все синим пламенем, подумаю об этом завтра…

— Лена, ты в порядке? — Мирослав легонько тряхнул меня за плечи и заглянул в глаза.

Я заторможено кивнула, продолжая пялиться на галлюциногенную татуировку. Мир опомнился, запахнул полы рубашки, торопливо застегнул пуговицы, а потом еще и свитер для верности натянул — на этот раз простой черный, без оленей. Подхватил пальто.

— Идем. Я все узнал. Мне нужно осмотреть их, а завтра привезут настойку. Не пугайся, это не лекарство. Это специальное зелье на травяной основе, оно маскирует энергетические каналы. Его все пьют до совершеннолетия. А некоторые и после, если не хотят, чтобы люди видели… правда, прежде, чем ее давать, надо будет дождаться завершения инициации, но это дело трех-четырех дней, не больше…

Я опомнилась только когда оказалась в коридоре, а Мир захлопнул дверь и электронный замок мигнул красным.

— Стоять, — гаркнула я, уперев руки в бока. — Сначала, Мирослав Радомилович, ты мне поклянешься, что будешь вести себя тише воды, ниже травы, и никаких мне там “Люк, я твой отец!”, понятно?!

— Лена…

О, в этом коротком слове были все укоризненные интонации всего мира, всех времен и народов. Это было и “да за кого ты меня принимаешь”, и “что я по-твоему дурак?”, и “о женщина — волос длинный, ум короткий”, и много еще чего, что меня совершенно не волновало. Меня сейчас волновало только одно — дети. А со всем остальным я как-нибудь разберусь по ходу дела.

Так что я продолжала перегораживать ему путь и смотреть волком.

— Я буду паинькой, — раздраженно бросил Мир, и стало ясно, что если я попытаюсь прямо сейчас выбить из него еще какие-то обещания, он просто пройдет сквозь меня.

Возможно, даже не фигурально. Кто его знает, на что он способен…

Внутри неприятно похолодело, но я кивнула, повернулась и двинулась по коридору к выходу.

Мне правда было страшно. И утешало только одно — вряд ли бы что-то подобное я вычитала бы в интернете…

Я была благодарна Мирославу за то, что выйдя из гостиницы он направился к своей машине, а не к моей. Я подождала, пока “бэха” пристроится в хвост и вырулила с парковки. Так у меня было время хотя бы капельку прийти в себя. А еще сосредоточиться на дороге.

Полагаю, Миру нужно было то же самое — задать друг другу миллиард вопросов мы еще успеем.

— С детьми сидит соседка, — предупредила я, когда мы оказались возле нашего подъезда. — поднимешься через пять минут, когда она уйдет. Семнадцатая квартира.

Мир скривился, но не прокомментировал и на том спасибо.

Прости, милый, но моя спокойная жизнь — то, что от нее осталось — мне дороже твоих оскорбленных чувств.

…Я никогда в жизни еще не чувствовала себя настолько беззащитной. Бессильной. Беспомощной. Наблюдая за тем, как Мир осматривает детей, я чувствовала себя посаженной на цепь волчицей, вынужденной наблюдать как разоряют ее логово, как чужие, бесцеремонные руки хватают волчат, чтобы… что? Я не знала. Но старательно давила в себе желание вытолкать мужчину за дверь, бегом собрать вещи, уехать в “Тишину” и забаррикадироваться там на веки вечные.

Я боялась даже моргнуть, чтобы не упустить лишнее движение, взгляд, чтобы успеть перехватить лишнее слово.

Но Мир повода окончательно вскипеть не давал.

Он, представленный доктором, охотно отвечал на вопросы, задавал встречные, улыбался, шутил, щекотал и снова отвечал на вопросы. И дети оживились, приободрились, разрумянились. Как будто в них сил влили.

Я припомнила “акупунктуру” и подумала отстраненно, что, может, и влили. И что черный свитер очень плотной вязки тоже был надет не просто так.

— А почему у вас нет стрептококка?

— Стетоскопа, — машинально поправила я, впервые, наверное, за все время подав голос. Господи, откуда они эти слова берут вообще?

— Забыл, — беспечно отозвался Мир.

— Ай-яй-яй, — строго погрозила пальчиком Оленька. — Доктор без стрептококка не доктор!

— Стрептоскопа, — поправил Ярослав.

— Стетоскокка, — внес свое предложение Стас.

Мир оглянулся на меня, нервно теребящую кулон на груди, и взгляд был такой пронзительный, что ей богу, была бы я чуть более трепетной дамой, умерла бы на месте от разрыва сердца.

Я нашла в себе силы ответить вздернутой бровью.

В душе царила такая эмоциональная каша, что взглядом больше, взглядом меньше…

Не так, ой не так я представляла встречу детей с их отцом.

Потому что я ее не представляла. До появления Мирослава в “Тишине” — я в принципе и думать забыла, что где-то там на просторах нашей всеобъятной бродит мужик у которого три ребенка, а он не в курсе. А после я просто не успела еще об этом подумать — как. Как сказать? Как представить?

Я даже сейчас, уже глядя на то, как он возится с малышней не представляла, как им это сообщить и как они это воспримут.

Впрочем, время еще есть. Слишком многое нам нужно прояснить прежде, чем дойдет до столь радикальных действий.

Одно было очевидно — Мир из нашей жизни не исчезнет, перекрестившись “чур меня, чур”. Не сбежит, испугавшись ответственности.

И я не знала, радоваться этому или огорчаться.

Мужчина в моей кухне смотрелся странно.

Я настолько привыкла к нашему с Адой маленькому женскому (и детскому) царству, что в первое мгновение даже слегка удивилась, увидев Мирослава, стоящим у окна, хотя прекрасно знала, что он здесь. Ждал, пока я уложу детей, чтобы поговорить.

— Тебе передали, — произнесла я, приближаясь, и выложила на стол нарядный голубенький стетоскоп из игрушечного набора. — Просили, правда, с возвратом, когда свой найдешь.

Мир усмехнулся как-то кривовато, а я отвернулась к разделочному столу. Щелкнуть кнопкой чайника, достать чашки, проверить есть ли заварка…

Привычные, доведенные до автоматизма действия.

Мир молчал, наблюдая за мной. В квартире было тихо-тихо.

— Мне нужны объяснения, — произнесла я, не оборачиваясь.

Я не знаю, откуда во мне было столько спокойствия, может быть, стрессы там друг с дружкой передрались за главенство и в итоге из них никто не выжил. Подумаешь — не человек! Подумаешь — светится! А у нас в заповеднике, говорят, леший обитает, и ничего, я же как-то живу с этой информацией!

— Мы — альтеры, — негромко проговорил Мирослав. Голос его звучал хрипловато, и он кашлянул, чтобы продолжить. — Если переводить в известные какие-то категории, то, вроде как, маги.

— А маги тоже есть? — позволила я себе пустое любопытство — расширять мировоззрение, так расширять!

— Нет. Есть ведьмы.

— А разница?

— Оно тебе сейчас надо? — Мирослав, устроившийся на табуретке в углу (мое любимое место, между прочим, после детского отбоя!), принял у меня горячую чашку.

Ладно, подумала я, отложим общее образование, и отрицательно мотнула головой.

— Мы умеем работать с материальной энергией.

— И это значит?..

— Значит, не создавать что-то из ничего, а влиять на то, что уже существует. Например, я могу повлиять на потоки воздуха, но не создам ветер вне атмосферы. Я могу повлиять на процессы в твоем организме, но не могу вырастить тебе третью руку.

А жаль, третья рука для матери тройняшек могла бы оказаться настоящим спасением!

— Все это возможно благодаря энергетическим каналам.

— Татуировке.

— Да. Они проявляются у детей в возрасте приблизительно трех лет, но пока что это только зачатки, зародыши будущей системы. Первый этап взросления, инициация. Дальше она будет формироваться и потихонечку наполняться силой, пока где-то в десять-тринадцать лет не наступит второй этап — активация. Только в этом возрасте ребенок получает возможность как-то пользоваться своими силами, но этому тоже надо учиться.

— Понятно, — сказала я, сделав глоток.

“Что ничего непонятно”, — услужливо добавил мозг.

Не человек, ну надо же. Я рассматривала его почти в упор, как картинку “Найди десять отличий”, и не находила ни одного.

Мужик как мужик.

Надо же — альтер!

Кажется, я пробормотала это вслух, потому что Азор усмехнулся:

— Не нравится “альтер”? Тогда есть еще эстус, аргент, домин, лунар… Зови как хочешь.

“Да не хочу я вас звать!” — мысленно взвыла я.

“Поздно” — ответил мне едкий критик внутри меня. — “Альтер-эстус-домин — уже объективная реальность, данная нам в ощущениях!”

Так себе, кстати, ощущения. Страх перед будущим, уныние и легкое, тщательно подавляемое чувство вины. Злость. И снова страх.

Не самое любимое моё сочетание.

— Есть еще что-то, что мне следует знать? — вернулась я к практической стороне дела.

Мирослав задумчиво почесал лоб.

— Честно, мне проще было бы ответить на вопросы, какие они у тебя есть.

— У меня пока нет, — булькнула я из чашки. — Я, знаешь ли, картину мира обновляю, это процесс долгий и требующий вдумчивого погружения.

— Тогда у меня есть, — нахально заявил Мир.

Я подняла на него глаза.

— Когда ты собиралась мне сказать?

Я с независимым лицом изучила угол позади Азора.

Надо будет паутину смахнуть, а то стыдно чело… нечеловека привести.

Синеглазый вдохнул. Выдохнул. Сменил формулировку:

— Ты вообще собиралась мне сказать?

Взгляд в упор прожигал щеку. Я с неохотой и одновременно с вызовом ответила на него:

— Собиралась. Когда узнала, что беременна, даже детектива нанимала. Кстати, ничего он не выяснил, деньги на ветер.

— Ну, если уж он не выяснил даже того, что я искал тебя у твоей подруги, то действительно — деньги на ветер!

Я оставила едкую реплику без ответа. Можно подумать, у него одного тут есть причины злиться! Вместо этого, я продолжила:

— Когда ты сам внезапно свалился мне на голову, я решила, пусть сначала разрешится вся ситуация вокруг “Тишины”. Мне нужно было присмотреться, что ты за человек. Ну а потом… После… Кхм… — я прочистила горло, подбирая приличное определение, — после всех событий — не собиралась.

— Не собиралась?!

Он вскипел как-то вдруг и сразу. Вот только что был уравновешенный мужик, изо всех сил транслирующий в пространство спокойствие, и тут же — рык, рявк… Хорошо, что шепотом. А то закономерным продолжением “рыка” и “рявка” стал бы “рёв”.

А так, понимая, что Мирослав, в принципе, адекватен (пока еще — ну так дети толком и не старались!), я даже не слишком испугалась, и ответный шепот был пропитан ядом:

— Ну, ты же понимаешь, что с поджигателем леса я не то, что детей, я хлебную корочку бы не разделила? Заплесневевшую, прошлогодней давности!

— Мы не…

— Да-да! — подтвердила я, что песенку про “мы не жгли Тихий Лес” я слышала-помню.

— Елена Владимировна, вы уже второй раз бросаетесь голословными обвинениями!

— Мирослав Радомилович, но когда вы подали заявление, не дождавшись, пока остынет пожарище — вы же понимали, что это будет иметь последствия?

— Я не… — Мир сцепил зубы, заставил себя замолчать и подошел к проблеме с другого бока. — То есть ты бы позволила детям не знать, кто их отец?

Для человека, пребывающего в очевидном бешенстве, он на зависть не утратил самоконтроля и соображения.

— Мирослав, я тебя умоляю! — Я высокомерно поморщилась. — Не путай мягкое с теплым. Тебе о детях я бы не сказала, да. А вот им о тебе — всю правду. Как только они бы задали мне этот вопрос. Надеюсь, к тому времени это уже были бы здоровые пятнадцатилетние кони! Я бы даже постаралась быть беспристрастной.

О, как его перекосило при этих словах! Аж желваки перекатились на скулах. Кажется, о моей беспристрастности он был весьма специфического мнения.

Вот удивительное дело! Как же некоторых уязвляет, что их дети будут знать, что они совершали подлые поступки! При этом совершать оные поступки они считают вполне нормальным.

Мир помолчал, стараясь привести себя в норму, и обманчиво мягким тоном начал:

— Лена, это непорядочно.

Я сама не знаю, почему это обвинение от него меня так задело, но даже не заметила, как вскочила на ноги, и теперь нависла над Миром, опираясь на стол кулаками:

— Да ладно?! Мирослав, мы аннулируем эту сделку, Радомилович, уж извините, но не рейдеру учить меня, как растить детей порядочными людьми!

— Да твою ж мать!

Ого! Мирослав, столичный интеллигент, Радомилович был, кажется, опасно близок к переходу на нашу, провициально-плебейскую абсцентную лексику.

— Ты выслушаешь меня хоть раз до конца!

“А зачем?!” — чуть было не брякнула я из одного только духа противоречия, но инстинкт самосохранения матери троих детей — могучая штука, и я благоразумненько промолчала.

— Лена, “Азоринвест” не имеет отношения к пожару. Мы вообще предпочитаем вести дела исключительно законными методами, в отличии, кстати, от вас, потому что я иначе никак не могу объяснить то обстоятельство, что два из трех автомобилей “Азоринвеста” внезапно эвакуировали на штрафстоянку и неведомым образом там потеряли…

Я изобразила лицом “Ну надо же, какая досада!”

И чего я Виталику Бурову в свое время не дала? Отличный же мужик!

— Лена, — вздохнул Мирослав устало. — Достаточно трудно доказать, что ты чего-то не делал. Но, поверь, такие акции в один день не планируются. Вернее… — он усмехнулся, — Планируются, но там, где это поставлено на поток, и тогда за “Азоринвестом” должен тянуться шлейф из подобного рода “совпадений”, и это проверить проще простого, сеть у тебя под рукой… И если ты уверена, что это мы, тогда уж надо признать, что мы ехали сюда уже с такими намерениями, а не решили это из-за вашего отказа.

— А вы нет? — вздернула я брови.

— Зачем? — он тоже поднял брови, но не сардонически, а страдальчески. — Лен, мы приехали сюда с партнерским предложением. Мы деньги вам привезли! Черт, да мы и подумать не могли, что вы так упретесь — учитывая, какие суммы мы вам предлагали и сколько всего на эти средства можно было бы сделать…

— Ага, — я вроде и не хотела, но удержать сарказм внутри Леночки не смогла. — Домики покрасить!

— Да что вы докопались до этих домиков?! — скривился Азор.

— Мирослав Радомилович, — надменно ответила ему Елена Владимировна Колобкова, старший администратор базы отдыха “Тишина”. — Если бы мы убивали каждый раз, когда нам предлагают их покрасить, у нас уже было бы приличное киллерское портфолио!

— И очень сытые раки, — пробормотал себе под нос ПростоМир.

— Что?

— Нет-нет, ничего! — быстренько открестился от собственных слов Мирослав, а я изобразила на лице возмущение столь гнусными инсинуациями.

И сделала в мысленной анкете пометку: “Сообразительная сволочь!”. Подумала, и обвела ее красным маркером.

— В общем, поджоги и прочие бандитские наезды — это не наш стиль, Лен. — Мирослав снова вернулся к нашему камню преткновения. — Я не только для тебя это говорю, и понимаю, что как только за мной закроется дверь, ты бросишься докладывать Елистратову… Я не против, честное слово. Наоборот, заинтересован в том, чтобы возобновить диалог, и… Лена. Черт бы вас тут побрал всех с вашим местечковым патриотизмом!

Он потер лицо, выдохнул, и с грустной насмешкой в синих глазах внезапно спросил:

— Ну ладно, в Чернорецке все уверены, что раз мы из столицы — значит, по определению, людоеды. Но ты-то?!

А что — я-то, что я?

А то вы, Мирослав Радомилович, не знаете, что я — предводитель восстания. И не надо мне тут светить прекрасными глазками, господин Азор. У меня пока что решения принимает голова, а не то, что ниже пояса.

На всякий случай, я напомнила ему, с чего вообще наш “местечковый патриотизм” взбурлил:

— Когда вы подали требование аннулировать сделку, не дождавшись, пока остынет пожарище — вы же понимали, что это будет иметь последствия?

Мне было грустно. Больно, обидно и грустно. Какого черта он мне тут доказывает, что практически святой, когда дела-то говорят совсем о другом?

— Это была личная Славкина инициатива. Он принял это решение, ни с кем не посоветовавшись, и, поверь мне, уже понес соразмерное наказание… В общем, он больше не решает.

— А решал? — уточнила я, невесело щурясь на чаинки в чашке.

Может и не стоило мне во всем этом копаться. Возможно, нужно было сделать вид, что поверила, донести, как он сказал, Елистратову, и дальше сидеть на попе ровно, оставляя эти дела тем, кто должен ими заниматься, но…

Сил моих больше нет.

Я не переговорщик. И не аналитик.

Я просто старший администратор.

И просто женщина.

И я хочу знать.

Мир помялся. Вздохнул.

— Лен, ему двадцать пять, он недавно получил чертовски престижное образование и сразу вслед за ним — должность. Он понимает, что ему это досталось только потому, что он внук основателя и хозяина “Азоринвеста”. И все понимают. Вот он и рвался доказать, что он не просто внук, а и сам по себе “огого”. Первая крупная сделка, мы с Ольгой только страхуем… А тут Елистратов ваш внезапно отказался, хотя предложение жирное, никто бы ему больше такого не сделал. И видно же, что намертво уперся! А когда пожар этот случился, Славик решил, что такую возможность надо хватать, что это шанс довести все же самому сделку до конца. Дурак молодой. Предотвратить не успели, теперь вот, даем вкусить по полной последствий своих трудов. Даже адвокаты из столицы едут ме-е-едленно, чтобы Славка успел проникнуться. Заметь, Лена, я не скрываю — едут. И, когда приедут, камня на камне не оставят от всех обвинений.

Он крутанул пустую кружку. Я, не спрашивая, встала и налила еще чая ему и себе, чтобы чем-то занять молчание.

— Да, он допустил ошибку, но он от этой сделки теперь отстранен, и ее веду я.

Угу, спасибо. Хрен редьки не слаще.

Он длиньше.

Хотя я не мерила.

Мысли, вильнувшие не в ту сторону, я призвала к порядку и утопила в чае. А упорный Мирослав, теперь я веду эту сделку, Радомилович, продолжил:

— Я клянусь, что “Азоринвест” не имеет отношения к пожару. Ты мне веришь?

Я криво улыбнулась — не ему, а танцу чаинок:

— Скажем, так… Теперь я допускаю, что это могли быть и не вы.

Будем считать, что “Как же с тобой трудно, женщина!” мне послышалось. А то, подстегиваемая стрессами последних недель, я могла бы и добавить трудностей в копилку.

— Ладно, — Мир со вздохом откинулся на стену. — Лучше подумай, кто еще может быть заинтересован в вашей базе отдыха?

Я отмахнулась:

— Да кто еще… — и умолкла.

Черт. Черт-черт-черт!

— Что? — Мирослав даже вперед подался, и глаза азартом блеснули.

Я неохотно, осторожно подбирая слова призналась:

— Несколько лет назад на “Тишину” уже совершалась рейдерская атака, — Азор привычно вскинулся, что их атака не рейдерская, я привычно взглядом дала понять, что я по этому поводу думаю… Обмен любезностями, куда без него. — Правда, не “на мягких лапах”, а силовая. Но в тот раз нам повезло. Сотрудник базы сумел вывезти с территории печать и ключевые документы, а без них захват терял смысл…

Мирослав смотрел странно.

Я ответила вопросительным взглядом: что?!

— Ты тоже там была?

Нет, я мимо проходила!

Макса тогда не было в городе — каждый год в конце лета-начале осени, примерно в одно и то же время, он на пару недель улетал через полстраны, в дикую тмутаракань, порыбачить и пошататься по камчатскому заповеднику. Захватчики подгадали визит именно к этому моменту — уверена, будь он на месте, они на такую наглость не решились бы. Разоружили охрану, согнали персонал в приемную административного терема…

Отобрали сумки и телефоны.

Крепкие ребята в черных масках и с оружием действовали привычно и деловито.

Мы столпились внизу, кучка испуганных людей, в основном, женщин — мужчин на базе совсем мало было. Я придерживала руками объемный живот: на моем шестом месяце он был уже здоровенным.

Трое из нападавших остались на первом этаже, контролировать сотрудников “Тишины”, а остальные быстро, но без суеты расползлись по зданию.

Моё сознание словно расслоилось: я одновременно наблюдала холл, стойку администратора, диваны, мою куртку рядом, которую я же и уронила несколько секунд назад, когда плечистые парни в черном завернули меня от выхода, и одновременно отчетливо видела, как на втором и третьем этажах потрошат бухгалтерию, кабинеты юриста и Елистратова.

Нет, видела — не то слово. Просто знала, и всё. Без каких либо усилий, безо всякого желания со своей стороны, я знала, кто, где и чем занимается. Отдельно по каждому и одновременно обо всех.

От страха тошнило.

“У меня пока нет” — сказал один другому наверху.

Я медленно покосилась вперед всем телом, сгибаясь, сворачиваясь вокруг своего живота.

“Пока не нашли” — отчитался кто-то в телефон.

Первый стон был почти не слышным.

“Ищем, ищем!” — подбодрили черных на третьем этаже властно и уверенно.

Второй стон оказался громче.

Третий… потом я не считала: скулила в голос, обвив руками бесценное пузо, зажмурившись и стиснув зубы, сосредоточившись на ощущениях внутри себя.

И всё же переговоры черномасочных лились через мое сознание.

“Первый, первый, у меня тут беременная, согнулась и орёт, что делать?”

“Четвертый, ты что, с ума сошел?”

“Твою мать, первый, она, кажется, рожает”

Длинная матерная тирада.

“Четвертый, ждите. Сейчас я получу инструкции”.

Испарина на моем лице, я уже ору, не затыкаясь, мое непрерывное “Ой, ой, ой!” — устойчивый аккомпанемент переговоров черномасочников.

Первый на третьем этаже говорит в телефон про рожающую бабу, и я не достаю своим странным знанием до того, кто ему отвечает, но спустя минуту Первый резко приказывает в рацию: в больницу ее, быстро! Никаких мертвых детей!

Меня подхватывают с двух сторон чужие руки, но я отчаянно пищу, и меня отпускают.

Я поднимаю с пола куртку:

— Сумка! Моя сумка! — и тянусь за ней в общую кучу.

Меня отдергивают, и сумку, кажется, на всякий случай еще раз проверяют.

Я прижимаю к себе куртку, и медленно-медленно семеню к выходу…

Я сморгнула, выныривая из воспоминания.

Меня тогда привезли в поселковую больницу, предупредили, что если начну болтать — пожалею, и один из нападавших, назвавшись мужем, всё сидел со мной, гипнотизировал взглядом, пока не зазвонил телефон, и его не отозвали.

Обыскать мою куртку так и не догадались.

В ее рукав я, накрытая странным предзнанием, за несколько минут до нападения сунула свернутые трубкой учредительные документы и выдранное из печати клише.

А охрану, кстати, Макс после того происшествия сменил.

— Конечно, была, — устало вздохнула я. — Странный вопрос. Я ожидала других. Вроде “удалось ли установить заказчика”.

— И как, удалось? — недовольно отозвался Мир.

— Нет, — отрезала я.

А жаль. Вот кого я бы с удовольствием прокатила на Елань и познакомила с раками!

— Ладно. Не припомнишь точно, когда это было?

Такое забудешь, пожалуй…

Я пожала плечами и продиктовала, наблюдая, как он записывает дату в телефон.

Черт с ними, пусть роют. Сомневаюсь, правда, что что-то откопают. Утешает только одно: конфиденциальных данных я Азорам точно не выдала. Сама история отнюдь не тайна, её вовсю полоскали в сети, а свои ежегодные камчатские отпуска Макс с тех пор прекратил.

Мирослав Радомилович отбыли.

Не буду врать, что добровольно.

Просто я спохватилась, что мое развеселое трио вот-вот проснется, отдохнувшее, посвежевшее… А тут дядя доктор.

Дети у меня человеколюбивые, дядя доктор — новенький, ни разу не играный. Ну, и как тут устоять?!

Нет, я не скупая, и не жадничаю делиться с Азором общими детьми (до недавнего времени — моими, единоличными). Просто Азор еще не посвятил меня во все тонкости ухода за альтерами-полукровками, а потому пока что нужен нам в здравом уме и твердой памяти.

Кое-как придя к единому знаменателю с самой собой, Мирослава я попросила на выход.

Он ушел, проникновенно выдав напоследок:

— Лен, я очень рассчитываю, что тебе не нужно объяснять, что о нечеловеческом происхождении твоих детей никто знать не должен. Вообще, о существовании альтеров в принципе никто не должен знать.

Я сладко улыбнулась:

— Уж кто-кто, а вы, Мирослав Радомилович, могли бы быть уверенны, что дозировать информацию я умею!

Вот так-то: не учи бабушку кашлять, сынок!

ПростоМир поперхнулся воздухом (и инструктажем по соблюдению режима секретности), и вдруг ухмыльнулся:

— Кстати, Елена Владимировна! Вы мне свидание задолжали — извольте вернуть! О дате и времени уведомлю позже — я просто пока не знаю, к какому времени принято приглашать на свидания мать троих детей! — нахально подмигнул, и бодро поскакал вниз по лестнице, помахивая на ходу голубым стетоско…

Что-о-о?

Ну и мерзавец!

Нет, вы это видели, а?!

Ну, я еще понимаю попытку отжать “Тишину” — хотя в приличном обществе за такие вещи сразу бьют битой по зубам.

Но стетоскоп? Детский стетоскоп?!

Нервно хихикая, я заперла дверь за похитителем игрушек.

С ума сойти, у меня будет свидание с отцом троих детей.

Можно было бы отказаться, мотивируя тем, что у меня своих столько же, а шестерых мне Ада заводить запретила…

Я потрясла головой, вытряхивая из нее дивную чушь.

Ну-ка, где мой телефон?

— Алло. Макс, ты не занят? Ну, слушай!

Пятнадцать минут неразбавленного удовольствия — перераспределения шока в природе. Жалко, не включила видеосвязь — мне жизненно необходима моральная компенсация за все текущие стрессы.

Вот странно, выясняли отношения мы с Миром часа полтора по ощущениям, а смысловая выжимка уложилась в четыре предложения. Всё остальное время телефонной беседы мы с Максом бурно обсуждали, можно ли верить Азору. Оба утверждали, что нет, и старательно друг другу это доказывали.

Отчетливо понимая, что если Мирослав Радомилович не врет, то где-то рядом, под боком у нас с ним, затаилась хитрая, хладнокровная сволочь.

Кисло. Всем было бы удобнее, если бы, кроме “Азоринвеста”, сволочей здесь не было.

Второй разговор был еще сложнее.

— Ада? Как ты, солнце? Ада… — и как в омут с обрыва, — Ада, я сказала Азору про мелких. Не было выбора: анализы показали, что эта сыпь — ни черта не аллергия, а что-то наследственное. Да, пришлось экстренно признаваться и выяснять. Да, повезло, что он объявился именно сейчас. Нет, он сказал, что это не опасно, и… Всё наладится, Ад.

Я разговаривала с ней, и через всё разделяющее нас расстояние чувствовала, что она сейчас испытывает: агрессия, ревность, нежелание неизбежных перемен и страх перед ними… Отражение моих собственных чувств. Яростный протест зерен, уже проворачивающихся в жерновах.

Ничего. Зато перемелется — мука будет.

Вырубив телефон, я всерьез призадумалась: что мне делать?

Пойти, упасть рядом с детьми и умереть трупом (при том, что спать банде оставалось от силы пятнадцать минут), либо запереться в ванной, и те же пятнадцать минут вволю порыдать?

Психика, она, чай, не казенная. От такого перенапряжения и кукухой недолго поехать, если не стравливать давление иногда.

Так ничего и не выбрала — просто в какой-то момент обнаружила, что сижу на полу, под стеночкой, вцепившись обеими руками в телефон, и вперив взгляд в пространство.

И ладно бы, там что-то путнее показывали — а то дверь и обувная полка.

В комнате зашлепали чьи-то босые лапки, и я вынырнула из оцепенения.

Альтеры, поджоги, Азоры… Да катись оно всё покатом. С меня хватит.

Я решительно вскочила, забросила телефон с глаз долой. В конце концов, у меня вот больничный, первый за три года. И я планировала взять от жизни всё!

— А кто-о-о сейчас будет играть с мамой в разбойников? — вопросила я, входя в комнату.

— Я, я, я! — запищали дети на три голоса, моментально просыпаясь и прыгая вокруг меня.

— А вот и нет! — я подхватила на руки Ярика, потормашила его, потрясла под заливистый хохот. — В разбойников будет играть тот, кто сейчас хорошо покушает!

Суп под такую мотивацию зашел на ура.

А дальше мы до вечера увлеченно громили квартиру.

Разбойники и индейцы, родео на диванных подушках и визг-писк до небес. И соседи, притихшие в ужасе, в ожидании, что вот-вот эта стихия вырвется на волю, за пределы квартиры, и разнесет вдребезги и пополам весь мир.

Повезло, миновало.

Перед ужином мы с детьми даже расставили всё по местам — и трехлетки добросовестно мне помогали в меру своих сил. С точки зрения порядка это, конечно, дохлый номер — после ужина они в пять минут раскурочат всё обратно, зато полчаса все были заняты созидательным трудом!

Покормила. Поиграла. Выкупала. Уложила. (3303c)

На цыпочках выбралась из детской и взялась за уборку.

Вот во время уборки меня и накрыло.

Я рыдала в ванной, самозабвенно, со слезами, соплями, кусаниями кулака и беззвучными подвываниями. Выплескивала накопившуюся усталость, старх за детей, шок от новости об их происхождении, черт знает что еще. Я рыдала, размазывая по лицу горячие, горькие, соленые слезы. И, кажется, стальной капкан на сердце разжимался.