Глава 6

Утро пятницы началось с приготовления молочной каши и малодушных размышлений: готовить обед сейчас, или потратить это время на уборку перед возвращением Ады, а потом поступить, как мать-ехидна, и покормить семейство в городе? С одной стороны, с другой стороны…

А, ладно, за один раз материнских прав не лишают!

— Отряд, слушай мою команду! Кто кашу сейчас не съест — тот забирать Аду из больницы не поедет!

Господи, как я люблю, когда у меня есть такие удобные, весомые рычаги влияния! (И дети с отменным аппетитом).

— Какой дуть?

— Синий!

— Синие закончились!

— Желтый!

Ада предупредила вчера, что в больнице больше не останется, и если сегодня ее не отпустят домой (где без нее происходят удивительные события), она соберет вещи в котомку, и сбежит.

Сомневаться в Аделаиде Константиновне мне не приходилось: ежели их козье высочество пообещали сбежать — как пить дать, именно так и поступят. Поэтому мы готовились часам к двенадцати выдвигаться за нашей прекрасной принцессой, а пока развешивали по квартире шарики. Вчетвером: я надувала, а банда пристально следила, готовая наброситься, как только будет завязан последний узелок на ниточке. Потом они некоторое время бурно выясняли, чья сейчас очередь вешать и куда именно. Я в дискуссию не вмешивалась, отлично отдавая себе отчет, что мое дело маленькое: дуть, что сказано.

Шары по квартире распределялись причудливо.

Я усмехнулась. Антоша Цвирко считал, что я слишком уж меркантильна. И я была с ним согласна. Я люблю деньги. Я люблю свою жизнь, когда могу оплатить Адкино лечение и процедуры, не нервничая в ожидании очереди на бесплатную томографию, купить назначенные врачом лекарства, а потом легкомысленно надувать шарики с детьми к ее возвращению, потому что, несмотря на всё это, могу себе позволить сводить детей на обед в кафе.

Тот, кто говорит, что не в деньгах счастье, видимо, никогда не решал, за что заплатить: за килограмм фруктов для младших, или за лишнее занятие с репетитором для старшей.

Я улыбнулась, и под галдящее “Дай! Дай! Дай!” выпустила из рук очередной шарик, ярко-зеленый, с удовольствием понаблюдав, как его, вальяжный и плавный, поймали на лету и поволокли привязывать к стулу.

— Какой дуть?

В коробке оставались, преимущественно, красные и оранжевые: с дикцией у нас, слава богу, проблем не было, но вот буква “р” шайке пока что не давалась.

Ада похудела и побледнела за эту неделю. Может быть, мне так только казалось, но когда мы, накачанные медицинскими рекомендациями по самые уши, загрузились в Тигрик(а?), я беспокойно поглядывала на неё. И чуть не подавилась смехом, когда она сообразила, что Ада, с точно таким же выражением лица, поглядывает назад, на пристегнутых к детским креслам мелких.

— Всё нормально, — успокоила я бдительную нашу. И на ее вопросительный взгляд ответила: — Дома.

Она кивнула, и вроде бы, беспокоиться перестала, но и в машине, и в кафе, я то и дело ловила ее тревожные взгляды.

Определенно, оттянуть предстоящий разговор не получится.

Собственно, и не получилось. Он нагнал меня дома, на кухне, когда, уложив спать гоп-компанию, мы в четыре руки взялись за ужин.

— Лена, что говорит врач?

Я усмехнулась.

— Врач ничего не говорит, Ад. Анализы — хоть сейчас в космос. Просто их отец… — я замялась на мгновение, подбирая слова. Осознание до меня еще до самой не дошло окончательно. Картина мира перескладывалась со скрипом и ворчанием (ну на фига надо было трогать, все ж нормально было!). И вообще я чувствовала себя персонажем дешевого фантастического боевичка. Но глядя на растущее в глазах напротив беспокойство, все же выдала: — Он не совсем человек, Ад. Ну и мелкие, соответственно, не совсем люди.

Ада медленно опустила на стол нож, недочищенная картофелина легла в миску с очистками.

— Ч… что?

— Сходи в спальню, глянь на эту их “аллергию”, — посоветовала я ей, продолжая орудовать своим ножом с нарочитой невозмутимостью, и тщательно следя, чтобы кожура снималась тоненькой лентой.

Решение сказать Аде правду я приняла почти сразу же.

Адка своя, родная. Я в ней уверена. Во-первых, она заслужила. Во-вторых, она ведь будет спрашивать про диагноз, назначения… И что? Врать ей? Зная, что она не просто интересуется, что она переживает, всем сердцем?

Я лучше буду врать Мирославу, что выполняю его рекомендации.

Всё равно такого вранья мне не нагородить. Как и не скрыть нательную роспись от человека, живущего с детьми в одной квартире.

Я ждала ее, отчаянно волнуясь — хоть и не сомневалась в Адке.

Она вернулась из детской с видом презадумчивым. Опустилась на стул, глубокомысленно вперив взор в пространство, помолчала. И, наконец, отмерла:

— Лена, у меня только один вопрос.

Я подняла голову.

— Зачем нам столько картошки?

Я бессильно рассмеялась в фейспалм. От сердца отлегло. Господи, какое это счастье, когда рядом есть человек, которому можно просто и незамысловато доверять!

Мы махнули рукой на ужин, поставили чайник и разговаривали обо всём. Вообще, обо всём подряд.

Я поделилась беспокойством, что из-за вылезших “татуировок” мы не сможем приглашать Марию Егоровну в ближайшее время, а самой Аде пока поберечься бы — нагрузки типа “целый день с гиперактивными тройняшками в одиночку”, ей пока противопоказаны. Но Адка только отмахнулась — без паники, у меня всё под контролем, и категорически отказалась отвечать на уточняющие вопросы.

Потом мы обсуждали Азора, и каким-то образом перескочили на третьекурсников из ее университета. Которые, оказывается, с виду ничего, а при ближайшем рассмотрении — все какие-то сплошь незрелые! Хотя названивал там ей один, все беспокоился, как Ада себя чувствует, но… у него же тоннель в ухе! И татуировки! Тут Адка стушевалась, и, бросив на меня взгляд, сдала назад:

— Не, ну татуировки — еще ладно, но тоннель!

Потом Адка отправилась соблюдать врачебные рекомендации и беречь здоровье, а я осталась доводить до ума ужин. “Тихий час”закончился, но Адкин голос и звуки возни из комнаты намекнули, что мое вмешательство не требуется, и я успокоилась. Ровно до того момента, как на кухню выскочили голопузые Стас и Ярик, с жизнеутверждающим “Мама, посмотри!”.

Я глянула — и обомлела, не зная, за что хвататься в первую очередь, за сердце или за телефон: поверх синих линий энергетических каналов проявились такие же, только красные, зеленые и черные.

Господи, что же делать? Надо, наверное, звонить Мирославу?

Не знаю, куда дошла бы моя паника, если бы вслед за мальчишками на кухню не выплыла Ада. Довольная собой, точно кошка, она вела за руку такую же разноцветную и счастливую Ольгу Мирославну.

И ненавязчиво помахивала в воздухе пачкой разноцветных ручек.

У меня ослабли ноги, руки и отнялся язык.

И к счастью — потому что всё то, что рвалось в этот момент из меня наружу, приличная мать при детях всё равно не озвучит.

Что ж, проблему маскировки каналов смело можно было считать решенной!

Телефон зазвонил, когда мы с Адой почти скормили троице полдник.

Низкий голос Макса вибрацией отозвался в ухе:

— Лен, как там ваши дела?

— Всё хорошо, мой генерал! — бодро отрапортовала я. — Вопрос с няней улажу — и, если нужно, смогу выйти уже на выходных!

Макс хмыкнул:

— Да я, собственно, поэтому и звоню… Лечитесь спокойно, Лен. Аврал отменяется. “Азоринвест” отозвал претензию.

Я задумчиво осела на стул. Ада тщетно пыталась сообразить, кто сколько печенек съел, и вычислить, чья же эта, последняя, Мирославичи радостно галдели, каждый настаивал что “моя — нет моя — нет, мо-о-оя-а-а-а-а!” с переходом в ультразвук. Следующая реплика Макса с трудом пробилась сквозь этот бедлам:

— Так как там ваши дела?

Есть, есть безусловный резон в утверждении “Чтобы сделать человеку хорошо — сначала сделай ему плохо, а потом верни как было”. Работает!

Мирослав позвонил ближе к вечеру:

— Привет, — тепло прозвучало в трубке. — Я поднимусь?

— Привет, — растерялась я. — Поднимайся, конечно. Только дети уже спят…

— Как — спят? Еще же только девять вечера!

От этого искреннего изумления мне стало смешно:

— Мирослав Радомилович, а во сколько, по-вашему, ложаться спать дети?!

Невнятное бурчание в трубке стало мне ответом.

Я успела открыть дверь до того, как дверной звонок сыграл побудку всей квартире.

— Проходи, — скомандовала я чертовски красивому мужику в дорогом пальто.

Всё-таки, это противозаконно, быть настолько агрессивно привлекательным. Два года условно!

— Привет… — от фирменной улыбки не мудрено было свалиться с ног, и я затосковала.

Ну, какие “два года условно”?! Тут явно не меньше пяти!

Стаскивая и вешая на крючок верхнюю одежду, под которой обнаружился традиционный уже тандем “свитер плюс рубашка”, Мирослав озвучил план:

— Давай, я сейчас сначала детей подпитаю, а потом по лечению тебе всё расскажу…

И я не нашла причин спорить.

Только напомнила:

— Руки мыть — дверь справа.

Он разулся, поставил сумку на длинном ремне и послушно скрылся в ванной.

Адка мелькнула в дверях кухни, и скрылась в глубине. Вид у нее был препакостный.

А я дождалась возвращения Мира, и повела его в детскую. Говорить почему-то не хотелось, и чувствовала я себя с ним рядом… будто восемнадцатилетняя девочка, впервые познавшая таинство физического влечения к красивому сверстнику.

Стеснялась, словом.

Открыла перед гостем дверь в детскую, и он будто бы замялся на пороге, а потом шагнул. Осторожно, тихо. В свете ночника виднелись кровати: двухэтажная, одинарная. Шкафчик и корзина с игрушками. Обычная, не слишком дорогая обстановка.

Дети, такие разные в жизни, спали совершенно одинаково: разметавшись, раскинув руки и ноги, доверчиво открыв беззащитные детские животики… Вздохнув, я пошла собирать одеяла и распределять их по хозяевам, а Мирослав некоторое время просто стоял, рассматривая детскую и ее обитателей.

Ночник разбрасывал цветные сказки, и по потолку и стенам нежно плыли то звезды, то бабочки.

Мир склонился над Яриком. Осторожно, бережно провел ладонью по детской головешке, пригладив волосики. Костяшками пальцев провел по младенчески округлой щеке, снова стёк ладонью в волосы. Провел по плечу, улыбнулся расписному животу. Хотел коснуться носа, но не решился.

А тот сопел так сладко, так успокаивающе!

Я отвернулась.

И вовсе я не подглядываю за личным! Я, может, вообще одеяла поправить зашла!

Мирослав посидел рядом со Стасом.

Постоял рядом с Олей, поправил ее одеяло, чудом не спихнутое дочерью со второго этажа. Отвел ей от лица спутавшиеся волосы.

Физический контакт необходим при подпитки, это я еще в прошлый раз поняла.

Но сейчас я смотрела не на передачу энергии, я смотрела, как отец впервые гладит своих детей.

Из детской вслед за Мирославом я выходила смущенная и задумчивая.

Он вильнул в сторону прихожей, забрал свою сумку, и уверенным шагом проследовал на кухню.

— Добрый вечер, — улыбнулся он Адке.

Но Аду какими-то там улыбочками не проймешь, так что в ответ она выдала только надменное “здрассте”, и змеей вывинтилась из комнаты.

Не иначе, проверять, как там Мирославичи.

“Не подумайте. что я вас контролирую, но…”

Я закусила щеку изнутри, чтобы не рассмеяться.

Мирослав выглядел несколько задетым — видимо, давненько ему не случалось сталкиваться со столь безосновательным (с его точки зрения) пренебрежением со стороны молоденьких девушек.

Но подавил он это чувство быстро.

— Смотри, — из нутра сумки появился бумажный пакет. — Это сбор, заваривать на ночь в термосе, с утра поить, один стакан на нос. Это мазь, — он вынул на свет божий аккуратную белую баночку, — Хранить в холодильнике, срок годности — неделя. Мазать, если начнется зуд.

Он задумчиво осмотрел содержимое сумки.

— Больше медицинский рекомендаций, вроде бы, не имею… Сам доктор сможет приехать только к середине недели, раньше никак. Велено держать в курсе, и обращаться за консультацией в любое время дня и ночи в телефонном режиме, вот, держи, — он вынул из кармана джинсов прямоугольник визитки.

Я убрала сбор в шкаф, мазь в холодильник, визитку в карман, и тут Мирослав шут Радомилович с невинным видом выдал:

— Ах, да! Чуть не забыл! — и достал из сумки стетоскоп.

Голубенький, нарядный. И безнадежно настоящий.

— За что?! — вырвался из Лены крик души. — Мирослав, что я тебе такого сделала?

Спохватившись, что Азор уже открыл рот (а список "за что?!" мог выйти длинным!), я торопливо перебила:

— Не отвечай! Это был риторический вопрос!

Вернувшаяся с инспекции детской, Адка за моей спиной поперхнулась смешком. У Мирослава в глазах заплясали черти.

— Послушай, я оценила твою попытку удивить и порадовать детей, честно! — попыталась я договориться с Азором как взрослый человек со взрослым человеком. — Но ты не представляешь, что у нас в доме из-за этого стетоскопа начнется!

Прикинув, какая кровопролитная война развернется за дивную игрушку, я против воли передернулась.

— Ну, в общем, я что-то такое и предполагал, — ответил мне незамутненно-чистым взглядом Мирослав провокатор Радомилович… И достал из сумки еще два точно таких же стетоскопа. — Держи! Я их с мылом помыл, и спиртовыми салфетками протер!

Я прикрыла глаза, борясь с желанием поколотить мерзавца.

— А наш где? — сварливым тоном поинтересовалась я, хотя на языке вертелся совсем другой вопрос.

Почему их только три?

А я?!

У меня тоже никогда в жизни не было настоящего стетоскопа!

Адка просочилась на своё место. Села. Уставилась на Мирослава в упор, не мигая.

“Что-то грядет!” — как бы говорил опытному наблюдателю этот взгляд.

Мирослав достал из сумки конфеты.

— Это вам к чаю, девочки! — с этими словами он подвинул коробку к Аде.

Я подумала и ретировалась с линии огня — ставить чайник, доставать кружки…

ПростоМира мне, конечно, было немного жаль. Но вмешиваться я не собиралась — себя-то мне в любом случае было жальче!

— Мирослав Радомилович, — Ада благосклонно притянула к себе нарядную коробку с незнакомым логотипом, — А что это за болезнь такая? Вы-то Лене объясняли, но я, знаете, толком ничего не поняла… — голосом простодушной дурочки завела она сладкую песенку.

И всё. На Мира обрушился град вопросов: а что? а как? Ах, это наследственный синдром? А где я могу о нем почитать? Малоизученный? Ну надо же, в наш просвещенный век… А почему вы не обратитесь к частным лабораториям?

Ну, зато теперь понятно, что за выражение было у нее на лице при приеме гостя: пакость эта была продуманная, спланированная и только ждала своего часа!

Адка впилась с Мирослава, как клещ.

С въедливостью пожарного инспектора, она тыкала в легенду Азоров, проверяя на прочность и пытаясь нащупать слабые места.

С моей точки зрения, Мирославу следовало бы сказать Аде спасибо: ну кто еще им такую проверку боем устроит?

Мир же почему-то не выглядел готовым говорить “спасибо”. Скорее уж, в его глазах читалось тоскливое желание свернуть козе шею, да и покончить с экзекуцией.

Неблагодарный нынче альтер пошел! Бессовестный.

Адка отрывалась вовсю, видимо, твердо решив отыграться на Мирославе за все наши бессонные ночи и истрепанные мелкими нервы.

Притворившись, что я целиком и полностью погружена в таинство приготовления чая, я усиленно хмурилась, чтобы не сорвать Аделаиде Константиновне бенефис вульгарным смехом, когда вдруг Азор выдал:

— Ада, можно вас на несколько слов наедине?

Они вышли, а у меня как-то сразу поубавилось веселья. Вспомнилось, что Мирослав вообще-то взрослый состоявшийся мужик и умеет быть жестким…

А Адка, пусть и боевая, но молодая девушка. И, чтобы она там себе ни думала, таким как Азор она не противница…

Я медленно села на любимый стул.

Если он Аду хоть чем-то обидит… Хоть как-то, хоть намеком попрекнет или заденет…

Будет он лететь отсюда и боком, и с прискоком, и бегом, и кувырком.

На столе стоял чай, который некому было пить. За окном февральская чернота мерцала огнями соседских окон.

Они вернулись через несколько минут.

Адка села на свое место и с довольной ухмылкой потянула к себе кружку, а Мир задержался в дверях кухни:

— Елена Владимировна, можно теперь вас на минутку?

Я сморгнула, выныривая из воинственной меланхолии. Перевела взгляд с одной на второго.

Хм.

— Да, конечно, Мирослав Радомилович!

Я выплыла за ним вслед в коридор, к самым дверям.

Ого! У нас какие-то тайны? Мы прячемся, чтобы нас не услышали?

Я была заинтригована, но всё равно не ожидала, что меня дернут за пояс домашних джинсов, запихнут в угол, и, загородив от всего мира широкими плечами, шепнут на ухо:

— Лен, я тебя у няни отпросил. Пойдем на свидание?

Э-э-э… Ну… Как бы… Я, конечно, конечно, помню, что должна. Но…

— Сейчас? — растеряно пискнула я.

Руку Мирослав по удивительной забывчивости с пояса моих джинсов так и не убрал, а дыхание щекотало мне ухо. Его запах — горький, будоражащий, чувственный — проникал в кровь с дыханием и через поры.

Здесь, в углу между стеной и грудью Мирослава, было удивительно жарко. То ли управляющая компания мудрит с отоплением, то ли у меня кровь прилила везде, где только можно — даже не знаю, какой из вариантов вероятнее!

— А почему нет? — напирал ПростоМир, не давая мне собраться и придумать убедительные доводы, почему же именно “нет”.

Возмутительная тактика! Тем возмутительнее, что эффективная.

— Но я не готова!

— Соберешься, — убедительно заявил Мир и, кажется, придвинулся чуть ближе.

— Но я не могу так быстро! И вообще!

— Лен, мы поедем в тихое скромное место. Можем даже вообще в соседний город — чтобы не компрометировать доброе имя мамы троих детей. Ты сама понимаешь, что нам нужно поговорить. И чем скорее, тем лучше.

Надо. Надо, да. А о чем? Господи, Ленка, соберись! Найди свои мозги! Я же точно знаю, что они у тебя были!

А, вот, нащупала!

— Отодвинься, пожалуйста. Мне неудобно…

Азор отступил. И даже руки с моего ремня убрал — с некоторым сожалением на породистой физиономии. Хотя, возможно, мне просто показалось.

Кровь медленно приливала обратно к голове, и та понемногу обретала способность думать. Тоже, с некоторым сожалением (и уж это мне точно не показалось!).

Свидание — так свидание. Отлично. Я готова. Буду.

— Мне нужно полчаса.

— Замечательно! — просиял Мир, слава богу, не в прямом смысле. Хотя черт его знает, под плотным-то свитером, — Я подожду в машине. Чтобы не мешать.

“Ну, может же быть лапочкой, когда захочет!” — умилилась я, закрывая дверь за господином Азором.

Чтобы сразу вслед за этим предаться панике.

Что делать, что же делать, мне нечего надеть!

Я рванула в свою комнату, в надежде, что при открытом гардеробе на меня снизойдет озарение. Адка прискакала вслед за мной, усиливая панику зловещим шипением:

— Белье наденешь самое старое! И ноги брить не смей!

На секунду вынырнув на поверхность из пучины душевных мук, я одарила глупышку снисходительным взглядом:

— Ох уж эта молодежь! — я покачала головой, — Начитаются этих ваших интернетов, и верят потом во всякую чушь! Между прочим, в прошлый раз я тоже не после конкурса красоты была…

Теперь у Адки в глазах отчетливо читалось: “Что же делать, что делать?!”

Встретившись взглядами, мы вдруг дружно рассмеялись, а уже через миг, обнявшись, беззвучно хохотали друг другу в плечи.

Минутное безумие отступило.

Мне в принципе за четыре последних года было не до свиданий, а потому, за исключением платья, в котором я была в ресторане с Виталиком Буровым, и которое я не надену к Мирославу из безосновательного иррационального упрямства, хоть режьте, у меня нет ни одной парадно-выгребной тряпки. И что теперь, плакать что ли?

Зато фигура красивая! И грудь какая! И я даже спала последний годик достаточное количество, так что синяки под глазами можно не замазывать за их отсутствием! Не это ли повод чувствовать себя королевишной?

И плевать мне на всё на свете — у меня, в конце концов, свидание! Первое за черт знает какое время!

В гардеробе отыскались симпатичные брючки и в каком-то смысле весьма фривольная блузка, строгая под пиджаком, но без оного весьма себе свиданственная!

Из подъезда я выплыла ровно в оговоренный срок и в приподнятом настроении.

И оно только улучшилось, когда Азор шагнул мне навстречу с букетом роз — темно-бордовых, бархатистых, на длинных стеблях.

— А если бы я не захотела идти на свидание? — я с удовольствием втянула в себя аромат, подумала и вернула букет дарителю: пусть на заднем сидении катается.

Мирослав открыл передо мной пассажирскую дверь:

— Тогда я бы сманил тебя вниз, к машине, — улыбнулся он.

Всё-таки улыбка этим синеглазым невероятно к лицу! По своим сужу.

Мягко щелкнул ремень безопасности, машина мигнула огнями и начала выбираться со двора.

— Ну, ты придумала вопросы? — Мирослав внимательно вглядывался в темноту дороги.

— А что вы еще умеете, кроме подсветки и “акупунктуры”? — наспех выдернула я первую попавшуюся мысль из головы, чтобы не признаваться, что мой организм берег себя и лишний раз об альтерах и прочих чудесах старался не думать. И не удержалась от колкости: — Я же говорила, что не похож ты на китайца!

В доступном для обозрения Азорском профиле улыбка скорее угадывалась, чем присутствовала, но она определенно там была.

— Да, знаешь, в общем-то и ничего… — задумчиво признался он. — Ну, чуть поздоровее, чем остальные. Если есть необходимость, я могу продержаться без сна и отдыха пару суток не теряя бодрости — просто накачивая себя энергией через каналы. Но это очень не рекомендуется, плохо на здоровье сказывается.

— А дети? — тут же забеспокоилась я, вспомнив, что их уже второй день подряд подпитывают.

— Нет, — отрицательно мотнул головой Мир. — Ни им, ни тебе это не опасно: у тебя собственный энергоканалов нет, а детям в определенный период это вообще необходимо и полезно…

Я успокоилась и снова повеселела.

— И что? Всё, что ли?

Мой водитель неопределенно качнул запястьем, и вернул руку на место. Красивые пальцы уверенно оплели руль.

— В общем и целом — да. Есть еще навыки, но все они базируются на перекачке энергии от объекта один к объекту два. И это индивидуально в целом, вопрос личного умения…

Я хмыкнула: всё понятно! Сверхспособности есть, но я тебе о них не расскажу. Но ты спрашивай, спрашивай!

Именно этот момент Мирослав выбрал, чтобы продолжить:

— А есть еще сугубо гендерные заморочки. “Боевое предвидение” проявляется у всех мужчин расы, но в условиях современного мира практически утратило актуальность. Это ценно только для военных, да и то, только для тех, кто непосредственно принимает участие в боевых действиях. Действует только бою, в условиях физической опасности для самого носителя, “растянуть” хотя бы на группу это чувство не получается, и об абстрактных угрозах не предупреждает… Карьеру на этом не построишь, как видишь: как только перерастаешь участие в боевых действиях лично, рассчитывать можешь только на свой талант. Еще из наших получаются отличные врачи.

Я встрепенулась. А ведь действительно! С такими способностями — прямая дорога в медицину!

А Мир продолжил:

— Те, кто из наших, и лечат не как все, а собственной силой, чудеса творят! Правда, недолго: сгорают быстро. Очень трудно вовремя остановиться. Люди живые, их жалко… А энергосистема, при постоянной перегрузке, быстро изнашивается, и к пятидесяти годам доктор превращается в дряхлую развалину, — по скулам перекатились желваки, и я поняла, что эта тема для него личная, живая.

А Мирослав бросил на меня быстрый взгляд, верно оценил скисшее лицо и предложил:

— Еще вопросы? — он снова улыбался, легко, самыми уголками губ и глаз, но красило его это необыкновенно.

— А внешность и синие глаза — это тоже расовый признак? — поддержала я смену темы.

— Нет, это, как раз, семейный, — улыбка стала чуть шире.

Мне стало чуть жарче.

Может, он врет, и помимо встроенного энергетического насоса у альтеров имеются свойства суккубов?

Хотя, в нашем случае, конечно, инкубов!

— Чисто внешне альтеры от людей ничем не отличаются, если прячут каналы, — заверил меня господин Азор. — Еще что-нибудь интересно?

— Да! — рассердилась я на эту улыбочку, на эти руки на руле и бьющую наповал сексуальность в целом.

Но сеанс игры в “Вопрос-ответ” прервал телефонный звонок.

— Алло, — недовольно произнес Мирослав в трубку. — Катаюсь. Нет, Слав, нет у меня никаких дел, просто катаюсь! Да, езжу по дорогам. Мне так лучше думается. Да, один. Еще вопросы будут? Я не злюсь. Да, и тебе спокойной ночи…

Раздражение Мирослава, полыхнувшее в начале. к концу разговора сошло на нет, он ощутимо успокоился, а вот я навострила уши. Выводы получились… интересные.

— То есть, ты не сказал никому о нас? — со злорадным удовольствием поймала я его за руку.

Он весело приподнял брови, блеснул на меня синими глазами, и потянулся за отложенным телефоном. И это всё вместо того, чтобы начать юлить и оправдываться!

— Даже так? Я могу исправить это прямо сейчас, — с нескрываемым наслаждением выдал он, управляясь с телефоном одной рукой и деля внимание между ним, мной и дорогой, — Только, когда тебя будут осаждать орды моих родственников, помни — это была твоя идея! Я пытался тебя защитить!

Ч…Что-о-о?! Какие еще родственники?! Не надо мне никаких чужих родственников!

— Стоп! Нет! Прекрати это! — его руку я успела перехватить за миг до того, как палец нажал кнопку вызова.

— Что — “прекрати”? — веселился Мирослав, мстительно “не понимая”, чего я хочу.

— Всё прекрати! — рявкнула я, — Разговаривать по телефону за рулем прекрати! В конце концов, это не безопасно, ты подвергаешь риску мою жизнь!

— Конечно-конечно, дорогая! — покладисто выдал это мерзавец, кайфуя от ситуации и не скрывая этого. — Чтобы сообщить родителям такую новость, я могу и остановиться!

И БМВ действительно съехала на обочину.

Несколько секунд отчаянной борьбы, попытки выкрутить телефон из сильных рук — и я, сдавшись, заныла:

— Не надо никому звонить! Мир! Ну, Мир! Мирослав!

Не надо, пожалуйста! Я не хочу, я не готова!

Мирослав, будто услышав и сказанное мной, и то, о чем я промолчала, расслабил пальцы, и телефон оказался у меня в руках. А я — в руках у него.

Теплые, бережные объятия. И шепот на ухо:

— Лен, я рад, что вы у меня есть. И уж точно вас не стыжусь. Но прежде чем ставить в известность широкую общественность, я считаю, нам нужно разобраться между собой. Договориться.

Он потерся скулой о мой висок, и отпустил.

Я осторожно выпрямилась в кресле, приходя в себя и выпутываясь из этого запаха и объятий.

Голова слегка шла кругом.

Да даже и не слегка, пожалуй, а как следует.

— Слушай, — выдала я, пытаясь заткнуть наболевшим вопросом брешь в обороне. — Вот скажи мне, кем надо быть, чтобы назвать своего ребенка “Радомил”?!

Вместо обиды этот мерзавец бессовестно рассмеялся:.

— Выпендриваться с именами — еще один семейный признак! Знаешь, как Ольку на самом деле зовут? Рогнеда!

Из меня вырвался полузадушенный писк: серьезно?!

Господи, хватит, слишком много потрясений для одного вечера!

Мир веселился, не скрываясь, и, видя, что оппонент “поплыл”, безжалостно добил:

— У нас деда Рогволод звали. И он всю жизнь мечтал, что назовет свою дочь Рогнедой, но сперва не повезло ему — у них с бабушкой два раза по два сына получилось, а потом Ольке — ее угораздило родиться старшей внучкой. Дед и назвал ее, как мечталось. Но Ольга с этим именем всё детство страдала, и так намучилась, что как только восемнадцать исполнилось — взяла паспорт, и в ЗАГС. Дома скандал был жуткий. Олька уперлась насмерть: прямо заявила родителям — скажите “спасибо”, что отчество не сменила! Я ей пока ничего не говорил, но вот увидишь, она будет рада.

Святая мужская наивность! Остается только умиляться, что он действительно в это верит, учитывая наш осложненный анамнез.

Мир оценил легкое выражение глубокого скепсиса на моем одухотворенном челе, и добавил:

— Я серьезно, у меня есть основания так говорить.

Любопытство вынырнуло из меня на поверхность, и навострило уши, а Мир, тем временем, развил мысль:

— Понимаешь, ты уже сделала для этого самое главное. Ты дала детям нормальные имена.

Я рассмеялась, вспомнив кое-что, и тут же вывалила откровение на голову Азора:

— Вообще-то, имена “Ярослав Мирославович” и “Станислав Мирославович” я выбрала в момент ненависти к человечеству!

— Прости, но “Рогнеду Радомиловну” тебе не перебить! — рассмеялся в ответ Азор, и я с сожалением вынуждена была признать, что да, Рогволод Азор положил меня на лопатки не напрягаясь.

Мир улыбался — мои колкости его совершенно не задевали. На мое сомнительное чувство юмора он пока что реагировал удивительно легко — где весельем, где ответной шпилькой, но ни разу — обидой.

Это радовало.

Всегда ценила людей, с которыми можно не трястись над каждым словом. Нежных принцесс, вокруг которых нужно плясать с бубном, мне и на работе хватало.

— Какую кухню вы предпочитаете в это время года? — учтиво поинтересовался у меня кавалер, когда далекие городские огни приблизились и превратились в улицы Барковска.

Я восхитилась изысканностью его манер, и задумалась, что он будет делать, если я запрошу какую-нибудь тайскую кухню. Некоторое время боролась с искушением так и поступить, а потом понаблюдать, как Мирослав джентльмен Радомилович будет выходить из положения, но человеколюбие одержало победу.

В Барковске мне бывать по делам доводилось, и не то чтобы я хорошо его знала, но пару приятных заведений назвать могла.

— Прямо до светофора, и направо, — бодро скомандовала я.

А кто скажет, что это не человеколюбие, а голод — да будет нам враг!

Ненавязчивая музыка, уютный полумрак. Разноуровневые разноцветные лампочки свисают с потолка, похожие на пробирки — то ли с колдовскими зельями, то ли с геймерскими эликсирами.

Официант в длинном фартуке и пирсингах вручил меню с благожелательной улыбкой и растворился в атмосфере, как чеширский кот.

Листая меню, я чувствовала себя странно. Отчасти — вырвавшимся из-под надзора подростком, отчасти — беглым преступником. За последнее время я успела забыть, как это, выбраться куда-то не по работе и не с семьей. Взгляд то и дело дергался к телефону, проверить — не мигает ли там огонек пропущенного вызова.

Повисшее над столом задумчивое молчание прервал Мирослав:

— Как ты решилась оставить ребенка?..

И слишком серьезно был задан этот вопрос. Слишком… так, словно он знал, сколько на самом деле стояло за этим решением всего, причин и последствий.

Ну… может и знал.

Я пожала плечами:

— Решилась и решилась, — размазывать страдания по тарелке, повествуя о тяготах своей тогдашней жизни, откровенно не хотелось.

Нет уж, Мирослав, успешный бизнесмен, Радомилович, мы с вами не достаточно близки для таких откровений.

— Правда, я не ожидала такого множественного сюрприза, — позволила я себе признаться, и улыбнулась. — Но, я так поняла, это у вас не редкость? Ты и Ольга, у твоего деда тоже, с твоих слов, было дважды по два ребенка?..

Я замолчала, глядя на него вопросительно, и Азор кивнул:

— Да, для альтеров один ребенок скорее редкость, чем норма… Но, знаешь, — Мир ухмыльнулся, — Учитывая Олю…

— Ольгу Мирославовну! — автоматически поправила я, — Ну, или Олюшку Мирославну.

— Олюшку Мирославовну, — послушно повторил Мир, и вид у него при этом был какой-то озадаченный.

Я благородно подавила смешок: смотреть на человека, впервые примерившего своё имя в качестве чьего-то отчества, было забавно.

— Так вот, — быстро взял себя в руки Азор. — Учитывая Олюшку Мирославну — ты тоже здорово постаралась!

Потрясающе! Он мне будет рассказывать, о том, что я здорово постаралась! Я расправила плечи, и смерила нахала надменным взглядом “Я-вообще-то-этих-детей-на свет-произвела!”

К счастью, в этот момент рядом с нами удачно возник улыбчивый и фартучный официант, и дискуссия сама собой сошла на нет: мы оба отвлеклись на еду.

Лучшей приправой к заказанному стейку было осознание, что здесь и сейчас я не мама троих гиперактивных трехлеток, за которыми в общественном месте нужен глаз да глаз, и не старший администратор при исполнении. Я — просто среднестатистический человек, пришедший вечером в ресторан, чтобы вкусно поужинать.

Странно-то как…

— Мир, а кто ты на самом деле в "Азоринвест"? — задала я, давно мучающий вопрос.

— Бывший директор отдела регионального развития, — можно было бы подумать, что он что-то утаивает, но по сверкнувшим глазам было понятно, что ему просто интересно играть в эти угадайки. Ему приятен мой интерес.

— Плохо себя вел, и старший братец погрозил пальчиком, отстранил и приставил нянькой к новому директору?

— Что-то вроде того. Перевел в свои полноправные партнеры, сволочь, сделав свою головную боль и моей тоже. А стоило всего-то раз ему сказать "ты тут главный, ты и решай".

— А… а это, как его… ну бритый череп, серьга, все дела… это что было?

— У вас со всем семейством прям единодушный вопрос! Это. Был. Отпуск!

Интере-есные у вас, Мирослав Радомилович, представления об отпусках…

— Лен, расскажи мне о детях, — попросил в свою очередь он, когда я сделала глоток вина и поставила бокал на место.

Я задумалась, перебирая в голове истории и события… Ну, про разобранные кровати пока что, пожалуй, не будем. И про то, как они съели водоросли из детсадовского аквариума. И про то, как подбили всю группу пускать сменную обувь, как кораблики в ручье. И про то, как устроили внутригрупповое соревнование: кто утопит больше вещей в горшке. И…

А про то, как они потерялись на территории своей группы, а потом нашлись, я сама предпочла бы забыть, как страшный сон!

— Знаешь, они очень разные. На первый взгляд постороннему человеку кажется, что у них стопроцентная синхронизация, но это не правда. Олюшка очень трепетная. Она нежная, ей всех жалко: маму, Аду, герань…

Про герань, наверное, можно было бы и рассказать при случае.

— Ярик — исследователь, ему всё интересно, — да, и именно так наша группа лишилась всей сменной обуви, а аквариум — водорослей. Но этого я тебе, разумеется, не скажу, ибо куда торопиться?

— От этого с ним бывает тяжело… — “бывает”, да. Лорочка сказала бы, что я мастер преуменьшений!

— А вот Стасик из троицы самый усидчивый и основательный. И его очень любят дети в группе и их родители. Ярик слишком быстрый и непоседливый чтобы производить впечатление, Олюшка — внутренний лидер и заводила, но ей другие дети, вне их “тройственного союза” не слишком интересны, а уж их родители — и подавно. А вот Стасик — да-а-а… Обаяние бронебойное. — Я задумчиво качнула вилкой, и подвела итог, — Словом, Ярик обычно влезает в свои шкоды сам, Олюшка возглавляет и ведёт на подвиг братьев, а Стасик втягивает в этот дурдом всех, попавших в поле его влияния. По масштабу катастрофы и изначальным целям зачинщика обычно и вычисляем.

Я развела руками:

— Вот так и живём!

Н-да, с решением не травмировать пока Мирослава суровой правдой жизни у меня явно что-то не задалось.

Но Мир ничего: сидит, улыбается тепло и нежно… Я хотела подколоть его — мол, эта улыбка сразу выдает в нем не обстрелянного родителя, но смутилась и промолчала.

Господи, ну что мне, жалко, что ли, минут наивной веры в то, что его дети — ангелы земные?!

Пусть пока будет, потом сама отсохнет и отвалится.

— А я в детстве залезал на крышу кочегарки, и притащил домой пожеванного собаками голубя, — признался Мирослав, взрослый серьёзный мужик, Радомилович.

Крыша кочегарки… Бедная моя голова, она еще не вся поседела! С другой стороны, этот вырос, и мои, может, выживут.

— А что потом с голубем было?

— Да что с ним могло быть? — Мир хмыкнул. — Отвезли с мамой в ветеринарку, а потом торжественно выпустили. Вступившие в сговор с мамой ветврачи без зазрения совести наврали ребенку, что птичку дома мама с папой ждут…

Я с интересом разглядывала его с интимном полумраке:

— Мирослав Радомилович! Мне показалось, или это сейчас была обида?!

Мирослав Радомилович изобразил всем обликом бурное негодование: мол, как ты, женщина, могла такое подумать?! Но поздно — я уже разглядела в нем того маленького мальчика, которому не позволили оставить себе спасенного голубя.

— Лен, пойдём, потанцуем, — блеснул глазами тот давнишний мальчик, вымахавший в здоровенного коня, и поймал меня за ладошку.

Выпустил ее из хватки, позволяя коже скользить по коже, и удержал, лишь когда контакт почти разорвался, самые кончики пальцев. Нежно, невесомо.

Я замерла, чувствуя, как меняется мой пульс, как обосновывается он в новом месте. В месте соприкосновения наших рук.

Он терпеливо ждал, не торопя, но и не убирая руки, и я, чуть улыбнувшись томному чувству, разлившемуся внутри, приняла приглашение.

Музыка льется в полутьме, манит и завет. Колдовски лампочки бросают разноцветные блики, не разгоняя темноту, а наполняя ее волшебством. Я плыву в пространстве, лишенном гравитации, удерживаемая на земле не притяжением, а объятиями Мирослава. Это несложно: он намного больше меня. Но его руки сжимают меня бережно, словно опасаясь причинить боль, испугать…

Мы танцуем, спутавшись запахами и дыханиями, и когда он отпускает меня, мне кажется, что я чувствую его дрожь.

И снова — наш столик, и “Официант, принесите нам счёт, пожалуйста!”, и Мирослав настороженно смотрит на меня, а я тянусь за кошельком, чтобы подразнить — и смеюсь, не скрываясь, получив в награду мученическое “Ле-ена-а!”.

Уже в машине, пристегнув ремень, я в очередной раз проверила мобильный: ничего. И не выдержала.

— Слушай, чем ты подкупил Аду?

— Я? Подкупил?! — Мирослав, оскорбленная невинность, Радомилович окинул меня негодующим взглядом, но зацепился за мой, насмешливый, и сдался. — Я обещал ей, что — никакого секса…

Мой хохот веснушчатая коза наверняка слышала в Чернорецке!

Мирослав хмуро сопел — ему, взрослому-серьезному-успешному, Адкино недоверие наверняка было обидно, а признаваться, что мне выставлен аналогичный ультиматум, я и не думала, и только подихикивала самым подлым образом, созерцая сердитый (но оч-чень гордый) Азоровский профиль.

БМВ, такая же серьезная и успешная, как её хозяин, везла нас в Чернорецк.

И я уже даже начала мысленно составлять план, что сделаю, вернувшись домой, как вдруг…

— Сержант Лысенко. Ваши документы, пожалуйста.

Когда страж дороги еще только подавал нам знак остановиться, Мир метнул в меня испепеляющий взгляд, а я торопливо отвернулась к окну и закусила губу, чтобы не заржать.

— Угу, — задумчиво изучил документы сержант. — Мирослав Радомилович…

— Вы же видите, у меня все в порядке, — ядовито отозвался оный. — мы можем ехать дальше?

— Никак нет! Выйдите, пожалуйста, из машины!

— На каком основании? — с ядовитой любезностью уточнил Азор.

— Ориентировочка прошла, — с непрошибаемой вежливостью отозвался Виталькин подчиненный. — Машина, похожая на вашу по приметам, в розыске числится.

— Ваша “ориентировочка” уже не первый день, как прошла, — Азор давился бессильной злобой, сержант был безупречно интеллигентен, я беззвучно ржала в окно, трясясь всем телом. — Ваши сотрудники меня уже не первый раз останавливают!

— Вот видите! — простодушно обрадовался сержант, — Вы и сами всё знаете! Выйдите из машины, откройте капот!

Мирослав повиновался, злобно хлопнув дверцей (могу поклясться, что в мой адрес).

Мурыжили его недолго, минут двадцать — я не успела толком соскучиться в тепле салона.

Вернувшись, Мир, молча убрал на место документы, излучая всеми фибрами неодобрение, пристегнулся, завел машину, и проворчал:

— Странно, что на выезде не прицепились…

Действительно, странно, надо будет Бурову стукнуть на его подчиненных! А то что это, может, меня тут враги из города вывозят, чтобы расчленить под елками, а никому и дела нет?

— Обычно по три-четыре раза за день тормозят, а сегодня только второй, — буркнул он, и тронулся.

Как это ни странно, не кукушечкой, а с места.

Мир скосил на меня взгляд, но я предпочла его “не заметить”.

Не начинай, пожалуйста, не надо, а?

Да, я всё ещё тебе не до конца доверяю. Да, я всё еще не уверена, что это не ты сжег мой лес (ладно, почти уверена, на самом деле, потому что иначе дудки бы я с тобой куда поехала).

Но я всё еще глубоко сомневаюсь в чистоте твоих намерений относительно “Тишины”.

Поэтому… свидания — свиданиями, но пусть пока всё остальное остается, как есть. Там поглядим.

Мирослав только головой покачал на мою молчаливую декларацию. “Ладно, черт с тобой” — вот что это означало. Ну, или примерно так.

Как ни странно, молчание, утвердившееся в салоне, было вполне уютным. Просто… стороны обозначили свои позиции, вот. Просто одна из сторон немного смочила хвост вином, и потому. возможно, была несколько прямолинейна и демонстративна. И бессовестна.

Но это уж самую каплю.

Автомобиль остановился возле темного подъезда, и я выбралась на волю, крутя в голове вольную цитату из какой-то песни “Вот эта улица, вот этот дом, здесь мои дети учинили погром!”.

Хотя, надеюсь, что не учинили. Адка бы позвонила.

— Лена, — вмешался в мои бестолковые мысли Азор.

Я повернулась на голос, и в мои руки опустился шикарный букет почти с меня высотой.

— Держи, — шепнул мне на ухо Мир. — Ты забыла.

Оу… А ведь и правда, забыла!

— Спаси-и-ибо! — протянула я, — Эх, жаль, завянут…

— Не завянут, — заверил меня Мирослав. И подмигнул.

Ага. Ага! То есть как бы в отношении альтеров поговорка "долго стоят — с любовью подарены" не работает! Работает "долго стоят — кое-кто жульничает".

Я потянулась к шершавой щеке — отблагодарить героя поцелуем, но он повернулся, легко прихватил губами мои губы, и шепнул мне на ухо:

— Пойдем, провожу.

Тяжелая рука приобняла меня за плечи, и под покровительством этой руки (и остального Азора Мирослава Радомиловича) я вступила в подъезд.

Вот наш этаж, вот наша дверь, а вот… Ой!

А вот крепкие объятия и горячие поцелуи на прощанье!

Окей, заверните, беру!

Все беру — крепкие ладони, обхватившие лицо, нахальное, напористое тело, притиснувшее меня к стене горячо и настырно. Жадные губы, бесссовестнй язык и весь бесстыдный, кусачий рот в целом. Беру звон в голове, разливающуюся по телу патоку, слабеющие ноги.

Букет выскользнул из рук в самом начале и плашмя шлепнуля на пол лестничной клетки.

В квартиру я вошла немного позже, чем могла бы, зато настроение у меня было намного, намного лучше, чем могло бы!

И даже Ада, которая вместо щадящего режима и целительного сна предавалась кухонному бдению, не смогла его испортить суровым взглядом и бдительным досмотром с места.

Во взгляде этом легко читалось “Ну и где ты шлялалась?” не озвученное вслух в виду того, что в целом она и так знала, а в частностях я сейчас всё расскажу.

— Минуту! — попросила я, и скрылась в своей комнате.

Переодеться, проверить, как там дети — и можно идти полуночничать с Аделаидой Константиновной.

В кухню я вплыла с коварной ухмылкой.

— Угадай, что мы сейчас будем делать? — спросила я у неё.

И ненавязчиво помахала двумя стетоскопами.

В результате допрос был отложен: две взрослые девицы, обеим за двадцать, некоторое время увлеченно прослушивали друг друга, безостановочно хихикая.

И уже гораздо позже, уплывая в дрему в собственной постели, я вспомнила то, от чего с меня враз слетела сонная нега: о том, ради чего затевалось свидание, мы так и не поговорили! Не обсудили, как нам дальше жить!

Мирослав, твою мать, Радомилович!

Я зло взбила подушку, перевернулась на живот и упала в нее лицом.

Я подумаю об этом завтра!