14

Элеонора вместе со всеми возмущалась воинственным пылом Стенбока, при любой возможности отправлявшего гражданский персонал на военные игры и учения, но в глубине души ей нравились эти походы. Невольно вспоминалась юность в подвижном госпитале, когда Костя для нее был еще не Костя, а доктор Воинов и Константин Георгиевич, и сама она еще не наделала ошибок и не знала о том, что впереди бездна.

Нравилось, как хлопает заиндевевший брезент госпитальной палатки, как тянет дымком от походной печки, как бегают и суетятся молодые сестры, так что даже суровый Стенбок не может обуздать их жизнерадостную бестолковость.

У Элеоноры всегда было наготове несколько биксов со списанными инструментами и перевязочным материалом для имитации работы полевого госпиталя, и, пожалуй, участие сестер в учениях было единственным вопросом, по которому она никогда не спорила со Стенбоком.

Сегодня она решила дать покомандовать Любочке Вавиловой, расторопной и сообразительной сестричке. Пусть девушка почувствует вкус руководящей работы, покажет, на что способна в качестве старшей сестры полевого госпиталя, и можно будет рекомендовать ее в кадровый резерв, если она хорошо справится.

От докторов поехал Воинов, из солидарности с женой и для подстраховки Стенбока, у которого еще полностью не прошли боли в спине, пара молодых хирургов и неожиданно Гуревич.

Элеонора изумилась было, встретив на сборном пункте его неприкаянную фигуру в военной форме, которая всегда сидела на нем как на корове седло, а сегодня на морозе особенно, но, когда Антипова, проходя мимо, громко фыркнула и отвернулась, сообразила, в чем тут дело.

Хирургический инструментарий требует тщательного ухода, в частности скальпели нуждаются в заточке точно так же, как обычные ножи. Но если тупой кухонный нож причиняет всего лишь неудобства хозяйке, то неправильно заточенный инструмент может поставить под угрозу успех всей операции. Особенно если это операция на глазах, которая выполняется с микронной точностью.

При царском режиме в академии существовала специальная графа расходов на правку инструментов, но в смутные годы она куда-то исчезла и потом так и не возобновилась.

Элеонора с Татьяной Павловной чуть не охрипли, доказывая необходимость специалиста, но бухгалтерия была непреклонна. Объем работ не таков, чтобы выделять ставку или даже половинку, а другие формы оплаты попахивают нэпом или чем-то даже похуже. Лучше уж вы как-нибудь тупым инструментом поработайте, чем нас обвинят в идеологической диверсии.

Пробить эту стену не удалось, но, к счастью, старый скальпелист Теодор Иванович не оставил хирургический блок на произвол судьбы. Какое-то время ждал, пока с ним заключат договор, но позже смирился и продолжал ходить в академию на общественных началах, с немецкой пунктуальностью появляясь каждый второй четверг месяца у Элеоноры и каждый третий — у Татьяны Павловны.

Его встречали как самого дорогого гостя. Доктора собирали конвертик, сестры доставали шоколадку или кулек с конфетами для маленькой правнучки, но все понимали, что Теодор Иванович приходит не только и не столько за деньгами. Ему важно было знать, что он нужен, что его искусство востребовано, что, когда Гуревич возвращает человеку зрение, в этом есть доля труда старого мастера. Да, сейчас доктора платили ему из своего кармана, но Теодор Иванович приходил и в те времена, когда никто ничем не мог с ним поделиться. Это было не просто взаимовыгодное сотрудничество, а символ, доказательство того, как люди, несмотря на бюрократические препоны, объединяются для спасения других людей.

В общем, скальпелист пользовался в академии огромным уважением. Элеонора старалась лично его встретить, подвести к заранее подготовленному инструменту, а после работы обязательно напоить чаем и побеседовать.

Если Элеонора была занята на операции, потому что политес политесом, а в экстренной хирургии ты своим временем располагать не можешь, то поручала встретить Теодора Ивановича кому-то из свободных сестер. Все они любили старика, и никаких проблем с этим не возникало. Наоборот, Элеоноре казалось, что скальпелисту гораздо больше нравится, когда его обихаживает юная хорошенькая Люба, чем скучная женщина средних лет.

Прошлый четверг выдался сумасшедшим даже по меркам экстренного хирургического блока. Дежурная смена с ночи оставила две непроходимости и один аппендицит, который надо было как-то между этими непроходимостями воткнуть, и, как будто мало этого, в приемный покой доставили прободную язву, которую начальник кафедры госпитальной хирургии требовал немедленно взять на стол, чтобы успеть выполнить резекцию желудка, пока не прошло шесть часов с момента перфорации.

Элеонора крутилась как белка в колесе. Аппендицит удалось сбагрить Татьяне Павловне в обмен на две ампутации, плотно занять все три свои стола и отзвониться в бюро госпитализации, чтобы в ближайшие три-четыре часа не везли к ним острую хирургическую патологию. Сама Элеонора встала на резекцию желудка, Любочку отправила на одну непроходимость, а на вторую хотела поставить Антипенко, но та сказала, что сегодня дежурит сутки, поэтому в течение дня имеет право отдохнуть. Что ж, формально она была права, и на непроходимость отправилась другая сестра, тоже дежурящая сутки, но более сговорчивая, а Елене Егоровне было поручено встретить скальпелиста.

Как на грех, все три операции затянулись, и когда пришел Теодор Иванович, то в сестринской его никто не ждал. Знакомый со спецификой работы, он немножко посидел на скамеечке в коридоре, потом аккуратно, со всей возможной деликатностью постучался в комнату отдыха, где Антипова как раз распивала чаи с санитаркой.

В ответ на его робкое приветствие она рявкнула: «Вы что, не видите, у нас обед! Закройте дверь и ждите!»

Теодор Иванович повиновался. Вероятно, он решил, что его просят подождать секунд тридцать, пока хозяйка кабинета не проглотит кусок, который уже положила в рот, но время шло, а к нему никто не выходил.

Наоборот, дверь даже не думала открываться, и за нею слышался веселый смех, звон чашек и приятная беседа. Скальпелист посидел пять минут, посидел десять, но когда время ожидания перевалило за полчаса, он решительно поднялся. По счастью, в этот момент в операционной появился Гуревич, который специально прибежал из отделения, чтобы повидаться с Теодором Ивановичем и обсудить с ним заточку одного хитрого инструмента.

Увидев изумленное лицо старого мастера и вникнув в ситуацию, Гуревич пришел в ярость. Он ворвался в комнату отдыха как ангел с карающим мечом и наорал на Елену Егоровну с такой силой, какой никто не предполагал в этом веселом добрейшем человеке. Потом Гуревич признался Элеоноре, что только каким-то чудом удержался от того, чтобы не выплеснуть в лицо Антиповой ее «поганый чай», но словесных оскорблений не пожалел. В числе прочего заявил: за одного Теодора Ивановича дадут тысячу таких хамок, как Антипова, и то никто не возьмет, что место Елены Егоровны в свинарнике, а не у операционного стола, и вообще она для коллектива хуже трахомы. Выдал еще парочку прискорбных эпитетов и дерзких метафор, а в конце пообещал, что если Теодор Иванович больше не захочет к ним приходить, то Елена Егоровна будет сама править скальпели о собственные мозги, которые у нее тверже точильного камня и ни на что другое все равно не годятся.

Теодор Иванович сам был не рад, что сделался косвенной причиной такого скандала, одергивал расходившегося доктора, улыбался Елене Егоровне, и в конце концов Гуревич выдохся, признал, что малость погорячился, и даже извинился за обидные слова, но Антиповой этого показалось недостаточно. Как только Теодор Иванович отправился точить инструмент, а Гуревич принимать пациентов, она полетела к Стенбоку, а, встретив довольно прохладный прием, от него сразу к Павловой.

В ее изложении ситуация выглядела так: к Гуревичу непонятно зачем пришел какой-то приятель, чтобы обтяпать какие-то мутные делишки, а когда добросовестная медсестра Антипова указала посетителю на дверь, ибо в оперблоке посторонним находиться строго запрещено, о чем, кстати, на двери имеется соответствующая надпись крупными красными буквами, так вот, когда Елена Егоровна всего лишь выполняла свои прямые обязанности, Гуревич на ровном месте взбеленился, оскорбил ее и в целом повел себя как настоящий барин и эксплуататор.

Если бы события происходили в менее напряженное время, то Антипова разогнала бы этот эпизод до общего собрания коллектива, но сейчас вся общественная деятельность была сосредоточена вокруг убийства Кирова, и обошлось локальными мерами. Павлова вызвала к себе участников конфликта и Элеонору, как начальницу подразделения, в котором произошло это дикое надругательство над трудовым элементом. Гуревич с Элеонорой плелись понуро, Антипова — лучась злорадством, но события приняли довольно неожиданный оборот.

Павлова хмуро заметила, что Теодор Иванович весьма ценный специалист, без помощи которого встанет работа хирургического блока, о чем операционная сестра могла бы знать, на что Антипова задала вполне резонный вопрос: «А где это написано?» У нее есть профессиональные обязанности, которые она выполняет, а если кто-то превращает оперблок в частную лавочку, то она в этом участвовать не собирается. И уж точно не позволит, чтобы на семнадцатом году советской власти ее унижали, как последнюю дворовую девку. «Нет у нас больше господ и эксплуататоров трудового народа, пора бы запомнить!» — С этими словами Антипова кинула на Гуревича такой испепеляющий взгляд, что Элеонора почти почувствовала запах гари от несчастного доктора.

Риторика была безупречная, и Элеонора приготовилась как минимум к выговору для них обоих, но Павлова внезапно заявила, что в первую очередь сотрудники должны заботиться о здоровье трудящихся, а все остальное далеко потом. Если для нормальной работы операционного блока необходимо нарушить некоторые инструкции, то надо совершенствовать инструкции, а не следовать несовершенным правилам. «И запомните, Елена Егоровна, когда человек плохо работает, то он в каждом сотруднике видит барина и эксплуататора, а не товарища по коммунистическому труду!»

Выпустив эту парфянскую стрелу, Павлова распахнула дверь, и все трое покинули ее кабинет, Антипова в ярости, а Элеонора с Гуревичем в состоянии легкого шока.

Победа, впрочем, оказалась мнимой. С фланга зашел Стенбок и объявил Гуревичу устное предупреждение, рассудив, что оба участника конфликта вели себя по-хамски, но если женщине без высшего образования подобную несдержанность можно простить, то для доктора она совершенно недопустима. Советский врач обязан держать себя в руках и сохранять хладнокровие в любых ситуациях. Например, на учениях.

— Чтобы я не думал, что глазной врач в тылу отсидится в случае чего, — вздохнул Гуревич, подсаживая Элеонору в кузов, — должен я узнать, что такое военно-полевая хирургия.

— Какая жестокость, Лазарь Аронович, — поддакнула она, пересчитывая биксы с материалом.

— Не говорите, Элеонора Сергеевна, не говорите! Что такое военно-полевая хирургия… Я в армии фельдшером служил с шестнадцатого года, конечно, я не знаю, что такое военно-полевая хирургия. Не имею ни малейшего понятия.

— Ах, Лазарь Аронович, оставьте ваш сарказм, много воды утекло с тех пор, как вы были на театре военных действий. — Костя последним запрыгнул в кузов. — Эвакуация «во что бы то ни стало» устарела, сейчас во главу угла ставится концепция раннего оперативного вмешательства, в том числе и благодаря скромным усилиям вашего покорного слуги. Так, девушки и молодые люди, брезента нет, поэтому садимся поплотнее.

Элеонора с удовольствием притулилась к теплому и мягкому боку Татьяны Павловны, другой рукой обняла Любочку Вавилову и порадовалась, что место в кабине единодушно уступили Елене Егоровне.

— Знакомо вам, Лазарь Аронович, понятие золотого часа? — не унимался Костя.

— Конечно. Это когда все дела на службе переделал и пьешь чай перед тем, как пойти домой.

— Гипотеза интересная, но нет. Золотой час — это краткий промежуток времени после поступления, когда благодаря компетентным и энергичным действиям медперсонала пострадавшего еще можно спасти. Сами видите, Лазарь Аронович, не зря вас Стенбок на учения отправил.

— Не зря, ох, не зря, — хитро прищурившись, Гуревич похлопал себя по левой стороне шинели, — а когда увидите, что я принес, то поймете, что еще более не зря.

На месте работа быстро закипела. На отведенной им лесной полянке быстро вырос брезентовый шатер, затопилась походная печка, сестры поставили операционные столы и разложили инструменты.

Элеонора заметила, что Люба командует грамотно и четко, но без высокомерия, не забывает похвалить и подбодрить. Единственное, в чем ее можно было упрекнуть как руководителя, это отношение к Антиповой как к слепому пятну. Елена Егоровна не просто отлынивала от работы, но всем своим видом демонстрировала, что не собирается подчиняться таким наглым выскочкам, как Любочка. А если такие ленивые и жадные до власти бабы что и умеют делать хорошо, так это как раз демонстрировать презрение.

Любочка чувствовала, что если надавит, то вместо тихого саботажа получит откровенный бунт, подавить который у нее нет ресурсов, и в результате ее авторитет рухнет, поэтому просто делала вид, будто Антиповой не существует. Что ж, тоже решение, и, пожалуй, верное для руководителя на один день. Скорее всего, сама Элеонора на Любочкином месте поступила бы так же, как, впрочем, и любая старшая сестра при нормальной организации труда. Просто при нормальной организации труда тихий саботажник получает предупреждение, а потом, если не исправляется, следует увольнение, но сейчас избавиться от нерадивого сотрудника, только если он не из бывших и не троцкист, практически невозможно. Приходится бить врага его же оружием, отвечать доносом на донос, в ответ на безумную риторику выдумывать еще более безумную.

С тяжелым вздохом Элеонора взяла два ведра и подала греющейся возле печки Антиповой.

— Наберите, пожалуйста, снега и растопите.

— Зачем? — Елена Егоровна пожала плечами. Она была красивая женщина, еще молодая, с хрупкой мальчишеской фигуркой. Лицо с правильными чертами и высокими скулами, густые волосы, все было при ней, но почему-то ею не хотелось любоваться, как другими красавицами. Было в ней что-то неправильное, тревожное, и не только стервозные губки бантиком. Слишком большая голова, слишком мощная и жилистая для таких хрупких плеч шея… Бывают такие люди, будто созданные из не подходящих друг другу деталей, и ничего в этом нет ужасного, мало ли как распоряжается природа, что там далеко ходить, у самой Элеоноры бедра были непропорционально широки, а у Катеньки Холоденко ступня выросла почти мужская, что причиняло ее бабушке невыносимые страдания. Мало на свете классически прекрасных тел, но мощная шея Антиповой почему-то вызывала чувство тревоги и неприязни.

Элеонора громыхнула ведрами, которые Елена Егоровна не спешила забирать у нее из рук, и сказала:

— Подите за снегом, будьте добры.

— Зачем?

— Нужен кипяток.

— Зачем?

Элеоноре невыносимо захотелось повторить вспышку Гуревича, но Стенбок, черт подери, был прав. Что простительно малограмотной хамке, то недопустимо для бывшей княжны.

— Вы не знаете, зачем нужен кипяток в подвижном госпитале?

— Так не по-настоящему же все.

— Учения настолько приближены к боевым действиям, насколько возможно, — отчеканила Элеонора, — поэтому идите и сделайте кипяток.

— Почему я?

Вопрос был ожидаем. Элеонора уже открыла рот объяснить почему, но тут в голову пришла счастливая мысль.

— Елена Егоровна, — сказала она громко, — как вы думаете, далеко бы продвинулась армия, если бы каждый солдат в ней спрашивал «зачем?» и «почему я?». Армия, товарищ Антипова, основана на беспрекословном выполнении приказов, и эти военные игры проводятся не только чтобы обучить вас работать в полевых условиях, но и чтобы выработать в вас образ действий военного времени, то есть быстрое и оперативное исполнение приказов старшего по званию. В боевой обстановке от этого без преувеличения зависит жизнь ваша, ваших боевых товарищей, а также раненых и больных. Поэтому, кстати, саботаж карается наравне с дезертирством.

Антипова поджала свои губки, не спеша завязала платок, застегнула тулупчик и нога за ногу отправилась к опушке леса собирать снег.

Элеонора перехватила взгляд Любы и улыбнулась, подумав: «Еще немного тренировки, и по части демагогии я заткну за пояс саму Павлову».

Подняв воротник пальто и натянув вторую пару рукавичек, она вышла из палатки.

В лесочке кипела жизнь. Между деревьями вдалеке бегали фигуры красноармейцев, свистели над головами учебные гранаты, разведчики в белых маскировочных халатах сливались с местностью, но их все равно было видно очень отчетливо. Сильным уверенным шагом шли лыжники, и, глядя на них, Элеонора пожалела, что забросила это увлечение после рождения сына. Ах, сейчас бы пробежаться, ветер в лицо, лыжи поют на укатанном снегу…

Тут начали поступать условно раненные бойцы. Кто-то шел сам, кого-то везли на саночках, кого-то тащили на носилках.

Элеонора с некоторой даже ревностью отметила, как быстро и аккуратно Катя Холоденко накладывает повязки, даже такие сложные, как шапочка Гиппократа и повязка Дезо. Если бы речь шла не о повязках, Элеонора назвала бы произведения Катиных рук модненькими и даже щегольскими. Видно было, что Кате нравится и сама работа, и то, как хорошо она у нее получается. Элеонора заметила, что утром девушка была бледна и задумчива, а сейчас раскраснелась, разулыбалась, сняла половину слоев одежды, навьюченных на нее заботливой бабушкой, ибо бабушкам сам бог велел кутать внучат, даже если они знаменитые на весь мир хирурги и прекрасно осведомлены о пользе закаливания.

— Осторожнее, Катенька, не простудись, — улыбнулась Элеонора.

— Не волнуйтесь, мамаша, не дадим такой красавице замерзнуть, — сверкнул косеньким зубом молодой боец, которому Катя накладывала колосовидную повязку прямо поверх шинели, — согреем небось.

Элеонора сдвинула брови:

— Держите себя в руках, товарищ красноармеец! — но почему-то на душе стало тепло оттого, что ее назвали мамашей.

Условно раненные прибывали, и под навесом, где был развернут перевязочный пункт, становилось все веселее. Бойцы отчаянно флиртовали с сестричками, и Элеонора видела, что никакие насупленные брови не в силах это остановить. Ребята выпрямляли спины, вздергивали подбородки, бросали на девушек томные и горячие взгляды, а те, кому выпал жребий изображать тяжело раненных, лежали на брезенте перед госпитальной палаткой и ежесекундно подзывали сестер слабыми голосами.

Убедившись, что Любочка справляется с работой, Элеонора, воодушевленная тем, что ее произвели в мамаши, осталась наблюдать за перевязочным пунктом, чтобы немедленно пресечь любую развязность со стороны бойцов. «Даже в нынешние свободные времена есть границы, — подумала она чопорно, как настоящая мамаша, — словесный флирт ради бога, распускание рук в любой форме — категорическое нет».

Костя, как самый опытный хирург, стоял на медицинской сортировке, то есть носился по поляне, осматривая вновь прибывших и определяя, кого куда.

Подбежала Любочка, очень серьезная и очень хорошенькая в этой своей серьезности. Элеонора сказала, что она молодец, все делает правильно, но пусть готовится к тому, что поток пострадавших возрастет. Ибо Стенбок если проводит учения, то проводит их на всю катушку. Перевязочного материала на всех не хватит, поэтому пусть Антипова потихоньку снимает повязки с тех, кому уже оказали помощь, и скатывает бинты для повторного использования.

Подошел Гуревич, потирая руки в огромных пушистых варежках, и остановился рядом с Элеонорой.

— Как хорошо, когда это только игра, — он рассеянно улыбнулся, прищурив свои бездонные черные глаза, — а когда не игра, то не так хорошо.

Она кивнула.

— Так и не смог привыкнуть, — продолжал он, — мужики молодые, красивые, им бы пойти поесть, погреться, что-то сделать хорошее, девушку порадовать, а нет, остаются лежать на поле боя холодной мертвечиной и даже похоронить сами себя не в состоянии. Зачем? Ради чего?

— Я не знаю, Лазарь Аронович.

— И я не знаю. Но весь мир имеет, видимо, какую-то причину считать, что война это не безумие.

Она пожала плечами.

— О, смотрите-ка, кто пожаловал, — Гуревич радостно рассмеялся и указал рукой на просеку, по которой к ним приближались два всадника.

Это оказались Стенбок на вороном тонконогом коне, в котором более искушенный человек, чем Элеонора, увидел бы хорошую породу, и, неожиданно, Мария Степановна на гнедой лошадке с белой звездочкой во лбу.

— Здравия желаю, — сказал Александр Николаевич, не спешиваясь, — доложите обстановку. Как вы справляетесь с потоком пострадавших?

— Спасибо, Александр Николаевич, все в порядке, — сказала Элеонора.

— В штатном режиме, — добавил Гуревич.

— Как личный состав? Не замерз? — спросила Павлова, пригибаясь к шее своей лошадки и похлопывая ее по упругой блестящей щечке.

Вспомнив, что сегодня командует не она, Элеонора вызвала из палатки Любочку. Та, неумело вытянувшись по стойке «смирно», доложила обстановку.

— Вольно, — кивнул Стенбок, — и доведите до личного состава, что скоро подвезут котловое.

Когда Люба убежала, Костя подошел к Александру Николаевичу. Конь Стенбока фыркнул, как-то очень по-человечески вздохнул и переступил копытами.

— Александр Николаевич, вы не рано сели в седло? — спросил Костя негромко. — Смотрите, как бы у вас позвоночник в сапоги не высыпался.

— Не беспокойтесь, Константин Георгиевич, я всегда отлично чувствую себя верхом, — процедил Стенбок.

— А я вот как собака на заборе, — засмеялся Костя, — последний раз сидел на коне, дай бог памяти, в восемнадцатом году.

— Давненько.

— Да, точно, как раз навещал Элеонору Сергеевну в госпитале.

— Вы были ранены? — спросила Павлова.

Элеонора покачала головой:

— Нет, всего лишь тиф.