16

Мура терпеть не могла бумажную работу, поэтому никогда не оставляла ее на потом. Вот и сегодня она, хоть устала, разомлела от бодрящего морозца и верховой езды, забежала на службу и, отчаянно зевая, быстро набросала черновик отчета в обком, где отметила слаженную и четкую работу коллектива и особенно докторов Воинова и Гуревича и медсестры Вавиловой. Подумала немного и жирно зачеркнула фамилии. Черт знает, такие времена, что лучше лишний раз не привлекать внимание властей ни в плохом, ни в хорошем смысле. Написала, что все продемонстрировали высокий профессионализм и верность делу Ленина — Сталина. Посидела еще немного, но в голову не приходило ничего умного, и Мура положила листок на стол секретарши, зная, что завтра утром та его перепечатает, а заодно поправит стиль и ошибки, которые у Муры, увы, были нередки. Секретарша училась в университете, и ей было приятно, что она пишет лучше начальницы и что начальница это признает и ценит.

Закрыв кабинет, Мура побежала домой, уже почти чувствуя щекой прохладную белизну подушки. Спать, спать…

Во дворе Нина с Петром Константиновичем выгуливали собаку. Мура остановилась на секунду, не окликая детей, просто полюбовалась, какая у нее дочка, почти девушка, почти взрослая. Дети заметили ее, Мура помахала им, мол, не отвлекайтесь, и поспешила домой.

Дом встретил напряженной, нехорошей тишиной, бедой и запахом табака.

Сердце сжалось, но Мура сообразила, что только что видела живую и здоровую Нину, и успокоилась.

Муж тоже был вполне здоров, и, кажется, благополучен, спокойно занимался за письменным столом.

«Но ведь и с Воиновыми я рассталась меньше часа назад, — подумала Мура, — откуда тогда этот воздух горя?»

— Все в порядке у вас? — спросила она нарочито весело. — Ничего не случилось, пока меня не было?

— Все отлично, дорогая! — улыбнулся Виктор. — Кроме того, что я соскучился по своей непоседе жене.

— И вот я здесь.

— И, надеюсь, покормишь семью ужином?

«Ах да, ужин, черт побери. — Мура поцеловала мужа за ухом, чтобы он не увидел ее разочарованной гримасы. — Как я могла надеяться, что ему хватит хлеба с салом… Ладно, пойду пшенку варить, сон пока откладывается».

Переодевшись, она вышла в кухню. Там сидели Воинов с Сосновским и курили с абсолютно перевернутыми лицами. Элеонора резала лук, но плакала, кажется, не только поэтому.

Мура тщательно промыла крупу, остро чувствуя себя лишней. Густая атмосфера кухни будто выталкивала ее из себя.

— Что-то случилось? — наконец осмелилась спросить она.

— Случилось, — бросила Воинова, и нож в ее руках замелькал еще быстрее.

— Михаила Венедиктовича взяли, — сказал Сосновский.

— Кого?

— Добужинского, — пояснил Константин Георгиевич, — и что-то мне подсказывает, что его арестом наши доблестные профессора во главе с академиком Павловым будут уже не так глубоко возмущены.

Мура поняла, что он намекает на коллективное письмо научной общественности на смерть товарища Кирова, в котором видные ученые призывали покарать врагов и которое было озаглавлено «Глубоко возмущены».

— Да уж, повысили классовую бдительность и зоркость, раздавили классового врага, — буркнула Элеонора.

— Товарищи, я уверена, что это ошибка, — сказала Мура, сливая грязную воду с пшена, — Михаил Венедиктович старый большевик, он лично знал Владимира Ильича…

— Троцкий тоже знал Владимира Ильича, — Виктор вошел в кухню и прислонился к косяку, — что не помешало ему сделаться врагом народа. Не угостите огоньком, Константин Георгиевич?

Воинов протянул ему папиросу, Виктор прикурил и встал с мужчинами возле открытой форточки.

— Троцкий это Троцкий, — сказал Сосновский, — а Добужинский добрейший человек, он как ленинские идеи принял, так больше ни в какие детали не вникал. Занимался наукой, да и все.

— Величина мирового уровня, — вздохнул Воинов, — я по его учебнику учился, а его атлас анатомии головы и шеи — это непревзойденный шедевр. Хватать таких специалистов по надуманным обвинениям значит позориться на весь мир, помимо всего прочего.

— Товарищи, товарищи, — заметил Виктор с улыбкой, — не будьте так категоричны. Слава богу, у нас не царские времена, людей не хватают почем зря. Если ваш коллега ни в чем не виноват, органы разберутся и немедленно отпустят.

— Да что вы говорите, — Элеонора бросила лук на сковородку, масло зашипело, вспенилось, и запах лета и подсолнухов пробился сквозь тяжелый табачный дух.

— Вам нечего беспокоиться, мадам Воинова, — Виктор улыбнулся еще шире, — если не виноват, так отпустят, а если нет, значит, есть за что. Мы ведь с вами всего не знаем. Не видим всей картины.

— Нет, извините, я прекрасно знаю профессора Добужинского, — Сосновский нервно стряхнул пепел с папиросы, — и со всей ответственностью заявляю, что это глубоко порядочный, законопослушный и мирный человек, для которого счастье трудового народа превыше всего.

— Это ваше впечатление, но враг коварен, он хорошо маскируется, иначе не был бы так опасен, — Виктор покачал головой, — и для нас с вами, товарищи, главное — избегать поверхностных суждений. Да, бывает, померещится несправедливость, а как начинаешь вникать, так боже мой, не знаешь, чему больше удивляться, масштабам злодеяний или милосердию нашего правосудия.

Воинов с Сосновским переглянулись, и Муре вдруг сделалось мучительно стыдно за мужа.

— Что поделаешь, такое время, — продолжал Виктор как ни в чем не бывало, — классовый враг не дремлет, и нам тоже рано расслабляться. Мы должны верить советской власти, ведь это наша власть, и действует она в наших интересах.

— Я стараюсь, — хмуро заметил Воинов, — но когда арестовывают беспомощных стариков, то не очень получается.

Виктор пожал плечами и загасил окурок:

— Мурочка, ужин скоро?

— Через полчаса.

— Хорошо, я тогда еще поработаю.

Она кивнула. Виктор вышел, по дороге приобняв ее и шепнув на ухо «не вздумай болтать».

Мура принялась помешивать кашу, которая еще не закипела и не нуждалась в столь пристальной заботе.

— В погоне за классовым врагом мы столько перебьем народу, сколько этому врагу и не снилось в самых сладких снах, — вздохнул Сосновский.

— Василий Яковлевич, тише, — сказала Воинова, и Муре стало тоскливо оттого, что при ней не хотят говорить.

— Нет, в самом деле, — Сосновский не унимался, — враги врагами, но это постановление от первого декабря, это же ужас какой-то. Все равно что туберкулез лечить сифилисом.

Мура стала еще энергичнее помешивать свою кашу, которая совершенно в этом не нуждалась. Постановление «О порядке ведения дел о подготовке и совершении террористических актов», принятое в день убийства Кирова, тоже казалось ей странным, и объяснить его можно было только шоком от чудовищного преступления. Но время шло, первая скорбь проходила, а отменять нелепое в своей жестокости, годящееся только для сурового военного времени постановление никто не собирался.

— Правда, Василий Яковлевич, — сказал Воинов ласково, — в нынешнее время держать язык за зубами — это вопрос уже не гражданской трусости, а обычной человеческой порядочности. Прошу вас, не будем возмущаться, а лучше подумаем, как можно помочь Михаилу Венедиктовичу.

«Как ты ему теперь поможешь», — вздохнула про себя Мура. В ее кастрюле образовалась уже воронка, в которой желтые крупинки летели в веселом хороводе.

— Я завтра буду в обкоме, спрошу, — сказала она негромко, — ничего не обещаю, но спрошу. Обращу внимание товарищей, что Добужинский величина мирового значения.

— Мария Степановна, дорогая моя, — подскочил Сосновский, взял ее руки в свои, теплые, мягкие и пахнущие формалином.

«Теперь пшенка завоняет», — подумала Мура, но рук не отняла.

— Будьте осторожны, — сказала Воинова.

— Ничего не обещаю, — повторила Мура, — честно говоря, там сейчас все стоят на ушах из-за известного события, смерть Кирова все с ног на голову перевернула, но порой важные вопросы решаются быстрее и лучше именно в неразберихе.

— Мы на кафедре подтвердим, что он честный человек, подпишем любое ходатайство, — заверил Сосновский, — если бы только знать, куда адресоваться, чтобы прочли и приняли меры.

Мура кивнула:

— Я узнаю. Но сами понимаете, в моей власти только спросить…

— Конечно, конечно, Мария Степановна, — Воинов подошел к ней и внимательно взглянул прямо в глаза, — подобные вещи мы, хирурги, называем операциями отчаяния, ибо шанс на успех крайне мал. Вы, главное, себя берегите. Помните, что у вас маленькая дочь, и смотрите там по ситуации.

Мура сказала, что будет осторожна.

* * *

Костя не стал ужинать, побежал вместе с Сосновским к Бесенкову, надеясь, что при всех своих «приятных» качествах профессор сохранил почтение к учителям, прямо завещанное Гиппократом. Сначала решили, что Сосновский пойдет один, но быстро сообразили, что, насладившись унижением своего вечного врага Воинова, Бесенков станет добрее и сговорчивее и позвонит кому надо. Элеонора надеялась на это, но не слишком верила в успех.

Петр Константинович тоже целый день провел на улице с Полканом, поэтому так хотел спать, что сил на еду уже не осталось. Наскоро попил чаю с хлебом, наскоро умылся и уснул, кажется, еще в коридоре по пути из ванной.

Элеонора осталась наедине с полной сковородкой картошки с грибами. Костя обожает грибы, август и сентябрь Элеонора с Петром Константиновичем и Полканом каждый свободный день ездят в лес, собирают благородные боровики и подосиновики, презрительно обходят сыроежки, снисходят до волнушек и груздей. У них есть свои места, которые они никому не показывают, и, как настоящие грибники, они презирают дачников, вытаптывающих лес без всякого толка. Иногда к ним присоединяется Пелагея Никодимовна и находит грибов вдвое больше Элеоноры, а на обратном пути они до хрипоты спорят про опята и шампиньоны, а также о статусе польского гриба. Элеонора считает все это мусором, а Пелагея Никодимовна вполне съедобным продуктом. На вечер кухня превращается в грибную фабрику, они чистят грибы, нанизывают на нитки, как ожерелья, и сушат над плитой, которую долго и обстоятельно топит Костя, если дома, а если нет, то сама Пелагея Никодимовна, а Петр Константинович подносит дрова и внимает печной премудрости. Вечером же наскребают по сусекам всей квартирой, кто муки, кто дрожжей, кто маслица, Пелагея Никодимовна окидывает выстроившиеся перед ней продукты суровым взглядом полководца и печет пироги с грибами, каждый раз разные и всегда восхитительные. Павлова садится за общий стол, сухо сообщая вместо «приятного аппетита», что эти посиделки никак не отразятся на служебных отношениях, а после откусывает пирог, закатывает глаза от восторга и смеется, как самая обычная женщина.

Запас сухих и соленых грибов не так велик, но все же ощутимо помогает продержаться зиму, как и варенье из земляники, малины и черники. Сахара не хватает, приходится уваривать практически до состояния пастилы, и витамины, естественно, разрушаются, но все же это лучше, чем ничего. Да и летом свежих ягод Петр Константинович с Ниночкой успевают поесть. Спасибо покойной Елизавете Ксаверьевне, что приохотила Элеонору к лесным вылазкам.

Элеоноре нравилось в лесу, там она не только охотилась за дарами природы, но и думала самые сокровенные свои мысли, мечтала самые смелые мечты, иногда уносясь в такие дали, такие глубины фантазии, что самой становилось смешно. Представлялось ей, как они уедут на какую-нибудь дальнюю заимку, в занесенную снегом избушку, где будут единственными медиками в радиусе пятисот километров, Петр Константинович будет учиться у единственной на той же площади учительницы, а Полкан сделается лохматым цепным псом. До недавнего времени это были веселые фантазии, сюжет для детской книги, но теперь, как знать, возможно, самый реальный шанс выжить…

Элеонора переложила грибное жаркое в кастрюльку, ту убрала в кастрюльку побольше, ту — в авоську и вывесила всю эту кулинарную матрешку за окно.

Как бы ни любил Костя грибы, после ранения ему категорически нельзя тяжелую пищу на ночь. Когда вернется от Бесенкова, она сделает ему омлет из яичного порошка, а лучше пусть попьет чаю с белыми сухариками, которых у нее всегда запасено на такой случай. Завтра он дежурит, пообедает в академической столовой, а у Элеоноры с Петром Константиновичем желудки луженые, сегодняшняя картошка с грибами им завтра как раз будет.

Плотно закрыв форточку, Элеонора проверила, что все на кухонном столе у нее в порядке, и собралась ложиться спать. Ждать Костю не имело смысла, может, он вернется через пять минут, а может, к утру. Мало ли куда они с Сосновским отправятся после Бесенкова, который если и окажет им любезный прием, то с вероятностью девяносто девять целых девять десятых процента ничего не будет делать. Пойдут искать заступничества у кого-нибудь еще, вплоть до самого академика Павлова.

Элеонора поцеловала спящего сына. Полкан на своей подстилке еле слышно повизгивал и дрожал лапами, наверное, ему снилось, что он преследует нарушителя границы и уже почти поймал его.

На секунду на сердце стало спокойно оттого, что дома темно и тихо, сын спит, а муж бродит где-то в поисках справедливости. Элеонора улыбнулась, и тут же вновь нахлынула серая тоска, сквозь толщу которой уже трудно было поверить, что еще сегодня днем она искрилась от радости и готова была защищать Родину и советскую власть до последней капли крови. Она действительно была готова идти с этими людьми, с родным мужем, с бестолковым Гуревичем, с наивной Катенькой, с грозным Стенбоком и даже с лентяйкой Еленой Егоровной. Идти в бой, рука об руку сражаться и умереть, если придется.

Патриотизм, воодушевление, безумие, называйте как хотите, но сегодня днем Элеонора переживала это чувство и была счастлива. А теперь что ж… Патриотизм патриотизмом, но разве можно защищать власть, которая позволяет себе уничтожать своих граждан, по сути, без всякого суда? Которая, с ее собственных слов, нерушима, ибо зиждется на всеобщем одобрении народа, которая фактически разрешила себе больше насилия, чем любая предшествующая формация, и которая при всем при этом боится детей и стариков…

Чем, черт возьми, опасен профессор Добужинский? Ему уже очень хорошо за семьдесят, в таком возрасте не совершают террористических актов, даже если очень хотят, а Михаил Венедиктович к тому же убежденный гуманист. Он сам рассказывал, что в юности был близок к народникам, их цели ему нравились, но методов он никогда не одобрял. Насколько Элеоноре было известно, Добужинский никогда не участвовал в политической борьбе, но большевики были ему симпатичны, и он оказался в числе первых деятелей науки, которые поддержали новую власть и стали с ней сотрудничать. В частности, Михаил Венедиктович читал лекции по санитарному просвещению для красноармейцев, организовывал пункты санитарной обработки и в целом не позволил учебному процессу в академии захиреть окончательно в те дикие годы. Тогда он действительно несколько раз встречался с Лениным, о чем энтузиастка Павлова никогда не давала ему забыть, на каждом торжественном собрании сажая в президиум и заставляя рассказывать о Владимире Ильиче.

Несведущий человек мог подумать, что эти встречи — главное и единственное достижение в жизни Добужинского, между тем он считался ведущим в мире специалистом в области анатомии головы и шеи, одним из основоположников рентгеновской анатомии, а кроме того, выучил такое количество врачей, что если бы они все взялись за руки, то, наверное, опоясали бы экватор.

Теперь этот заслуженный ученый арестован. За что?

Гадая о причине ареста, Сосновский признал, что Михаил Венедиктович порой позволял себе лишнее, но лишним это можно было считать только по современным диким меркам, а так, по общечеловеческой шкале, — всего лишь оценка реальности умным человеком. Так, например, однажды заметил, что монополия на идею страшнее монополии на средства производства, но имел в виду не коммунизм, а какую-то сугубо научную методику, которую хотели сделать обязательной для всех. Другой раз, когда доцент Благинина возмущалась засильем эротики в искусстве и требовала приструнить зарвавшихся поэтов, чтобы не расшатывали детские умы, Добужинский сказал: «Запомните, ханжество подводит тирану коня, а цензура открывает перед ним ворота». Но сказано это было давно, когда в искусстве было еще от чего прийти в шок, а не одна только напомаженная псевдореальность. С той разнузданной поры много воды утекло, и Михаил Венедиктович научился держать язык за зубами.

Неужели припомнили былое или старик сказал что-то опрометчивое в присутствии ненадежных людей? И неужели слова — повод для ареста?

«И с моей стороны снобизм, — поморщилась Элеонора, — будто если не заслуженный ученый, а простой крестьянин, то пожалуйста. Ничего страшного. Нет, перед законом все должны быть равны, все одинаково защищены презумпцией невиновности, которая в нынешнее суровое время вообще стала не аргумент. В самом деле, какая презумпция, когда с одной стороны враги, а с другой — великие задачи».

Сын заворочался во сне, вздохнул протяжно, но радостно, мелькнули длинные тощие ноги, и одеяло сползло на пол. Элеонора подошла, поправила одеяло и как следует подоткнула.

Неужели сыну придется жить в стране, где арестовывают за слова, выкидывают с работы и из института за происхождение, разоряют твой дом, а тебя высылают в Сибирь просто потому, что ты работал чуть лучше других, и все это законно?

Стало так горько, что она поморщилась. Да, законно, и все это делают люди. Не боги, не демоны, а обычные люди. И великий Сталин тоже обычный человек, просто его величие зиждется на низости его окружения, на их трусости и жадности. Если у каждого человека проснется совесть и чувство собственного достоинства, что останется от Сталина? Ничего, и никакие монументы не помогут.

Чувствуя, что не уснет, она вышла в кухню попить воды. Там в темноте Павлова сидела на подоконнике с папиросой в руках.

— Мария Степановна? Не знала, что вы курите, — сказала Элеонора, не включая света.

— Вообще нет, но иногда, знаете, тянет. А ваш муж любезно оставляет пачку на самом видном месте, ну я и угостилась. Ничего?

— Конечно, пожалуйста. Я тоже тогда возьму.

— Ужасная, отвратительная привычка, — Павлова чиркнула спичкой, — неженственная.

— И не говорите, — улыбнулась Элеонора, — надеюсь, дети наши ее не станут перенимать…

Павлова улыбнулась:

— Наши дети лучше нас.

— Вы правы.

— Какой хороший выдался сегодня день, — Павлова нахмурилась, — и ничего не осталось.

Элеонора кивнула:

— Хотите чаю, Мария Степановна? Это никак не отразится на наших служебных отношениях.

— Спасибо, но нет, пожалуй, а то не усну. Завтра надо свежую голову, чтобы понять, к кому подойти, да улучить момент…

— Мария Степановна, мы не можем вас просить об этом, тем более настаивать…

— Это почему же? — перебила Павлова, бросив на Элеонору колючий взгляд. — Он ведь мне такой же коллега, как и вам, хоть я и из простых.

— Что вы, что вы! Только ведь это опасно.

Павлова пожала плечами:

— Не думаю. Просто не знаю пока, кто реально поможет. Ах, был бы Киров жив, так к нему бы пошла, но, с другой стороны, тогда бы всего этого не началось.

— Нашли бы другой повод, — бросила Элеонора, сразу пожалела о своих словах, но Павлова сделала вид, будто не расслышала.

— Идемте спать, товарищ Воинова, — сказала она, гася папиросу, — утро вечера мудренее.