17

Мура с величайшей осторожностью проскользнула в постель, чтобы не разбудить мужа, но он вздохнул, обнял, притянул к себе. Она напряглась, с тоской предчувствуя близость, но Виктор только прошептал ей на ухо:

— Не вздумай! Не поддавайся!

— Ты о чем? — Мура притворилась, будто не поняла.

— Ты знаешь о чем. Не ведись на провокации наших дорогих соседей, потому что в результате ты пострадаешь, а эти чистоплюи выйдут сухими из воды.

— Я и не собиралась, — соврала Мура.

— Ну и умница. Каждый должен заниматься своим делом. Чекисты, знаешь ли, не суют нос в мои чертежи, а я их не учу порядок охранять.

С этими словами Виктор засмеялся, повернулся на другой бок и засопел, а Мура так и лежала, глядя в темноту.

Сбылось все, о чем она мечтала, но, кажется, мечты привели куда-то не туда, как в английской сказке про девочку Алису, в которой она стремилась за одним, а получала прямо противоположное. Как так вышло? И ведь кажется, что не в чем особенно упрекнуть себя, не совершала она преступлений и даже фатальных ошибок, а все оказалось не то, и народное счастье, и собственная жизнь.

Мура с детства впитала идеи большевизма. Можно сказать, с молоком матери, только она всегда была папина дочка, всегда держалась ближе к отцу. Мать, измотанная работой и домашними хлопотами, не имела сил на душевное общение, а папа был всегда веселый, добрый, ласковый и говорил такие прекрасные слова о том, как скоро изменится весь порядок вещей, не станет нужды и нищеты, все люди будут есть досыта, жить в красивых светлых домах, дети — учиться в гимназиях и университетах, а если кто заболеет, то будет лечиться по самому высшему разряду, и никто с него за это никаких денег не возьмет. Всего-то надо для этого — свергнуть кучку богатеев, буржуев, капиталистов и помещиков, которые жестоко угнетают народ ради своих прихотей. Разве справедливо, что дочка фабриканта Кирсанова имеет свою лошадку, а ты играешь с куклой, которую тебе мать сшила из старых тряпок, спрашивал папа, и Мура горячо соглашалась, что да, ужасно несправедливо. Ей очень хотелось такую же лошадку, как у Китти Кирсановой, она мечтала ездить верхом (мечта потом сбылась, но совсем не так, как она думала, что, похоже, свойственно всем сбывшимся мечтам).

Мура не помнила времен, когда отец еще не увлекался политикой, но бабушка рассказывала, что жили они тогда очень неплохо. Занимали две светлые комнаты в третьем этаже, мама не работала, и в семье откладывали деньги, чтобы отдать маленькую Муру в гимназию. Все это закончилось после Кровавого воскресенья. Тогда был убит близкий друг отца, и он, по собственному признанию, «будто прозрел и понял, что так дальше жить нельзя».

Папа стал деятельным членом революционного кружка, и вскоре после организации стачки его уволили, несмотря на то, что он был токарем высокой квалификации. Отец был признан неблагонадежным, и на хорошую высокооплачиваемую работу его больше не брали. Семья перебралась в маленькую комнату в полуподвальном помещении, мать вынуждена была выйти на службу, а про гимназию забыли сразу.

Мать пошла служить в академию кастеляншей, а папа перебивался случайными заработками, и, вот странность, чем хуже шли его дела, тем самозабвеннее он погружался в революционную работу. У него появились новые знакомые, студенты, настоящие и исключенные, какие-то люди интеллигентного вида, коротко стриженные женщины, при виде которых мать так красноречиво поджимала губы, что даже малолетней Муре становилось все ясно.

Иногда, особенно если дома было нечего есть, папа брал ее с собой на сходки. Голодная Мура ела баранки, дышала папиросным дымом и отчаянно скучала от страстных речей, которые тут назывались диспутами и были так непохожи на папины рассказы о светлом будущем. О чем тут спорить, недоумевала Мура, когда свергнем эксплуататоров и буржуев, все образуется само собой. Чего еще придумывать?

На такой сходке она услышала слово «большевик», и оно сразу показалось таким родным, правильным и уютным… В него хотелось влюбиться и взять себе, как кота, оно даже урчало, как кот. Мура была очень рада узнать, что папа — большевик, и она поклялась, что, когда вырастет, тоже станет большевиком.

Мать она не то чтобы не любила, нет. Скорее боялась стать такой же усталой и угрюмой, как она, поэтому сторонилась, а у матери просто не было сил добиваться любви дочери.

Наверное, в детстве Мура ее немножко презирала, совсем чуть-чуть, даже не презирала, а посмеивалась вместе с папой, что «мама у нас ограниченная, не видит дальше собственного носа», между тем как мама от тяжелого труда и нищеты в принципе света белого не видела.

Лишь став взрослой, смогла Мура оценить силу маминой любви, тихой, через не могу, сквозь стиснутые зубы, и от этого еще более великой. Никогда мать не роптала, не скандалила, не унижала отца, хоть бывали месяцы, когда только она несла копейку в дом. Может быть, наедине, шепотом, и упрекала мужа, но при Муре — никогда. Ни разу не позволила ей усомниться в том, что отец самый добрый, самый лучший. В самые скудные дни Мура была накормлена и выглядела аккуратно. Что-то Мура делала по хозяйству, но не сильно переутомлялась на этой ниве. О гимназии после папиного увольнения с Путиловского завода речь больше не шла, денег на учебу не было, да и не приняли бы дочку неблагонадежного, и Мура пошла в четырехлетку. В отличие от других родителей, мама не считала ее учебу пустым баловством, наоборот, делала все, чтобы дочь хорошо успевала и ее взяли учиться дальше. Мама дала ей самый полезный совет в жизни. Когда Мура повзрослела, мама сказала в своей хмурой манере: «Запомни, дочка, пока ты не выйдешь замуж, твое тело принадлежит только тебе. Никому ничего не позволяй до свадьбы. Если любит, то женится, а нет — так и нечего, ибо дашь одному — дашь всем, и сама не заметишь, как по рукам пойдешь».

Мура тогда посмеялась про себя над этой патриархальной отсталостью, но расставаться с невинностью не торопилась. А потом, когда она, подхваченная ветром революции, уже служила в Красной армии, только тот мамин совет ее и спас. Она была влюблена в командира со всей силой первой любви, и он совсем не возражал ответить на ее чувства, но жениться не спешил, ведь брак — это буржуазные предрассудки, и зачем им венчаться в церкви, раз оба атеисты. Объявят товарищам, что они муж и жена, да и довольно. Мура была с ним полностью согласна, в самом деле, бумажка, формальность, какая ерунда, но не смогла переступить через мамину заповедь. Командира скоро убили, и когда Мура справилась с первым горем, до нее дошло, какой участи она избежала благодаря маминому совету. Не пощадили бы ее тогда, даром что боевой товарищ. Только девичья стойкость уберегла.

В юности отец был для нее всем, а с годами Мура все чаще скучала по маме, по ее редким скупым ласкам, по шершавым, как терка, ладоням, по задушевным разговорам, которых у них никогда не бывало, и печалилась о том, что больше никогда зайчик не встретит маму и не попросит передать для Муры яблочко или конфету… Только теперь, с дочерью-подростком, Мура начала понимать и ценить, какой самоотверженной и доброй была мама. Была ли она счастливой женщиной? Бог весть. С одной стороны, какое счастье в нищете, а с другой — родители, кажется, любили друг друга. Однажды бабушка, потрясенная новостью, что Муру не приняли в гимназию на казенный счет, несмотря на отличные оценки, ибо неблагонадежный папа перевесил все ее успехи, задала вполне резонный вопрос «зачем ты вообще живешь с этим горлопаном?», и мама спокойно ответила, что есть, конечно, крепкие хозяева, тащат в дом тугую копеечку, но зато и кулаками угощают, а Степан ласковый и добрый и мечтает о хороших вещах.

Тогда Муре показалось, что мама начинает прозревать, понимать, что самое главное в жизни это не шкурные интересы, а борьба за счастье всего трудового народа, а теперь, с высоты прожитых лет, те мамины слова обрели несколько другой смысл, гораздо более печальный. Женщина прощала мужу безделье, испорченное будущее для дочери, нищету только за то, что он ее не бил. Да, папа был очень добрый и веселый человек, существовал великими идеалами, но надо признать, что вел образ жизни, больше подходящий для студента, чем для солидного семейного человека.

Для подросшей Муры все эти сходки, листовки и подпольные типографии были очень привлекательны, пронося под кофточкой дурно пропечатанные на серой оберточной бумаге брошюрки, она искренне верила, что этим приближает царство справедливости на земле. Папа рано привлек ее к борьбе, лет с двенадцати она уже вовсю разносила литературу по адресам, передавала пачки листовок парням, которые должны были их разбросать по территории заводов. Мура была худенькая, выглядела младше своих лет, и жандармы к ней не цеплялись.

Друзья отца посмеивались над ее революционным пылом, называли «товарищ Мура» и, весело отмахиваясь от ее горячих просьб и уверений, что она не подведет, поручали только самые безопасные задания.

И она была счастлива, несмотря на бедность и, прямо сказать, очень сомнительные жизненные перспективы. Год промучившись в ученицах у портнихи и убедившись, что никогда не преуспеет в швейном ремесле из-за косых глаз и кривых рук, Мура пошла работать нянечкой в хирургическое отделение академии с пониманием, что выше этой работы ей никогда не прыгнуть. Для любого другого дела нужно учиться, а на это, во-первых, нет денег, а в-главных, папа такой махровый неблагонадежный, что его дочь ни к одному приличному учебному заведению близко не подпустят даже за тройную плату.

Тем не менее Мура каждый новый день встречала с радостью, ведь она служила делу, в которое искренне верила, не сидела сложа руки, не мирилась с несправедливостью, а боролась с нею по мере своих сил. Своими руками строила будущее, а не ждала, пока ей его поднесут на золотом блюдечке.

«Если бы папа так и работал на Путиловском заводе, то что? — думалось ей. — Кончила бы я гимназию, потом осталась бы там же учительницей, замуж вышла, а дальше что? Так и жила бы зажмурившись, отвернувшись от мира, лишь бы не замечать, что творится вокруг? Нет уж, лучше, как сейчас, нам тяжело, зато дети наши увидят жизнь такой, как она должна быть, ну не дети, так внуки точно. Главное — действовать!»

Когда случилась Октябрьская революция, ей было всего пятнадцать лет. Сейчас, когда Нине двенадцать, кажется, совсем ребенок, но тогда она считала себя совсем взрослой как для борьбы, так и для сиротства. Родителям не суждено было увидеть то светлое будущее, которое они так приближали, отец — подпольной работой, а мама — молчаливой поддержкой мужа. Их убили во время бандитского налета, и было в этом что-то ужасно горькое и несправедливое, что отец, всю жизнь боровшийся против частной собственности, погиб, защищая чужое добро. Но тогда рушились целые царства и жизнь человеческая стоила очень мало.

Бабушка к тому времени уже скончалась, и Мура осталась совсем одна, растерянная, раздавленная горем. Она не знала, как похоронить маму с папой, а как жить дальше, и вовсе не думала. Помогли товарищи отца, вскоре ставшие ее собственными товарищами по партии. Муру приняли в ВКП(б), несмотря на юный возраст. Время наступило такое, молодость решала все. Получив партийный билет, Мура поняла, что дальше жить, как жила, права не имеет. Как она будет призывать народ разбивать оковы капитала из своей уютной комнатки? Ведь одно дело, когда ты сам идешь погибать за свои идеалы, и совсем другое, когда требуешь, чтобы это сделал за тебя кто-то другой. Так Мура оказалась в Красной армии, сначала с сумкой с красным крестом, но быстро сменила ее на планшет комиссара.

В отличие от парней, которые шли в бой с твердым убеждением, что с ними ничего плохого не случится, она была уверена, что не вернется с войны живой. Мура уезжала из Петрограда, зная, что видит родной город в последний раз, но судьба почему-то ее щадила, она даже серьезно ранена ни разу не была.

Когда Мура вернулась домой, Петроград, грязный, темный, но полный жизни, долго казался ей призрачным городом, в котором она блуждает, не заметив собственной смерти. Потом Мура все-таки осознала, что жива, получила от судьбы незаслуженный подарок в виде зрелости, и, может быть, даже старости.

В один мартовский день она вышла на Литейный мост, вдохнула серый клочковатый ветер, погасила взвившийся подол юбки, подняла воротник и захотела жить.

Точнее, вдруг поняла, что та жизнь, за которую много лет боролся отец, ради которой мать терпела нищету и лишения, ради которой она сама почти три года не слезала с коня, наконец наступила.

С эксплуататорами покончено, враг разбит, великая Россия устояла перед Антантой, мечтавшей расколоть ее на много мелких и слабых государств, борьба завершена, пришло время созидательного труда. С этой мыслью Мура отправилась на свою старую работу, где ее еще помнили, а главное, помнили и уважали ее маму. Ее взяли на прежнее место, быстро сделали секретарем партячейки отделения, и не прошло и двух лет, как она оказалась сначала на рабфаке, а после него секретарем партийной организации академии. Быстрый взлет, но в то время бывали взлеты куда как быстрее. Так уж удачно сложились обстоятельства. До революции Мура, хоть и считала делом жизни не уход за больными, а борьбу за победу коммунизма, работала добросовестно и честно, чем завоевала расположение старых докторов, а в обкоме ценили ее партийный стаж и военные заслуги, тем более что медицину курировал старый друг отца, который помнил Муру еще ребенком в маминой кофте, специально надетой для того, чтобы под ней уместилось побольше листовок.

Она встречалась с женщинами, такими же, как она сама, революционерками, комиссарами, пулеметчицами, санитарками, женами, точнее вдовами, героев Гражданской войны, до самого конца бывшими вместе со своими мужьями, и видела, что многие из них похожи на рыб, выброшенных из воды, или на привидения, или на путника, стучащегося в дом дождливой ночью, которому не открывают осторожные хозяева. Они будто застыли в прошлом, не смея шагнуть в настоящую жизнь, которая очень сильно отличалась от того, как они себе ее представляли.

Мура не хотела так. Да, жизнь не похожа на тот рай, который рисовал перед нею отец, но сразу и без труда вообще ничего хорошего не бывает. Слишком много веков существовала несправедливость, чтобы исчезнуть мгновенно и бесследно. Надо строить будущее день за днем, по кирпичику, жить в радости, рожать детей, и сами не заметим, как в один прекрасный день проснемся при коммунизме.

Нэп, коллективизация, индустриализация — все эти инициативы Мура принимала с энтузиазмом. Она верила вождям, а имя Ленина было для нее свято, как для любого коммуниста. Владимир Ильич со своим гениальным умом ни в чем не мог ошибаться.

Со службой все складывалось более чем успешно, но верно говорят: аппетит приходит во время еды. Каких-то пару лет назад не знающая, куда себя деть, Мура вдруг захотела еще и простого женского счастья. Трудовых успехов ей, как старухе в сказке о рыбаке и рыбке, казалось уже мало.

С Виктором она познакомилась, еще когда работала нянечкой. Он поступил с аппендицитом, и Мура, помогая ему после операции надеть больничную пижаму, подумала, что красивый молодой человек с такими добрыми глазами никогда не заинтересуется такой невзрачной девушкой, как она. Он сразу показался ей слишком чистым, слишком добрым и хорошим для нее.

Прочитав в истории болезни, что он студент Технологического института, Мура совсем приуныла. Куда ей со своим начальным образованием? А потом вдруг пришла шальная мысль, что она заслужила право быть счастливой, что боролась не только для трудового народа, но и для себя, для своих детей, у которых должен быть красивый и умный отец. Сама понимала, что мысли эти злые, неправильные, но Виктор вдруг начал ухаживать за нею, и Мура ни о чем решила больше не думать.

Все у них было как-то вяло, без огня. То встречались, то расходились. Мура со старорежимным пылом оберегала свою девичью честь, Виктор обижался, она думала, что действительно выглядит нелепо, и вообще трудно поверить, что у нее за все годы, проведенные на фронте, ни с кем ничего не было, но казалось глупым отдавать невинность просто так, после того, как она устояла, когда цена ей была смерть.

Получив отпор, Виктор исчезал на месяцы, Мура горевала, жалела, что не уступила, но время шло, рана затягивалась, и в этот момент Виктор возникал вновь. Вел ее в театр, в оперу или балет, в которых Мура ничего не понимала, шептал, что соскучился, что хотел забыть, но не мог, а Мура думала: «да, теперь надо ему дать, он же вернулся ко мне, значит, любит», а как доходило до дела, снова пасовала. Это вообще было на нее не похоже, обычно она заставляла себя довести начатое до конца. Руки Виктора были жесткими, губы грубыми, но такова уж правда жизни. Женщина должна терпеть, если хочет замуж. В конце концов, когда пробуешь воду ногой, тоже она кажется холодной и противной, а когда переборешь себя, полностью зайдешь в речку, то оно и ничего, даже очень приятно. Надо только решиться. И Мура решалась, но в последний момент будто мамина сильная шершавая рука хватала ее за шкирку и оттаскивала подальше от берега.

Так прошло почти два года этой странной кадрили с вялыми атаками и неохотными отказами, с объявленными исчезновениями и внезапными появлениями, с горькими сожалениями Муры о своей неуступчивости и тягостной невозможностью уступить в подходящий момент.

И вот когда она поступила на рабфак и решила, что пора заканчивать эти странные отношения, Виктор сделал предложение. Мура согласилась. Наверное, она любила его, а не просто боялась начинать все заново с кем-то совсем незнакомым. Да, наверное, любила, наверное, хотела быть вместе именно с ним.

Наверное, так, но река осталась холодной и неприветливой, и сердце сжималось в тоске всякий раз, как надо было заходить в нее.

Мура осторожно повернулась на другой бок, чтобы не потревожить мужа. Кому расскажи о своих сомнениях, так на смех поднимут. Замужем, дочь — отличница, сама на высокой должности, что тебе еще надо? Жизнь твоя прекрасна, другие о таком даже не мечтают. Муж-инженер, не пьет, не бьет, не изменяет, всю зарплату несет домой. Мечта, а не мужик! Ради такого можно потерпеть десять минут пару раз в неделю. Говорит как трус? Ну так простите, сейчас все так говорят, а не говорят, так думают.

Сон не шел, и Мура выскользнула из кровати, закуталась в кофту и села на стул, бессмысленно глядя в темноту комнаты. В детстве ей нравилось просыпаться и, вглядываясь в ночной мрак, видеть что-то новое и неизведанное в очертаниях знакомых вещей. Иногда мерещились звери, иногда Кощей Бессмертный или Баба-яга, но маленькая Мура знала, что это всего лишь игра теней, и не боялась.

Сейчас она взрослая, и шкаф в темноте остался шкафом, а сложенная на стуле одежда — всего лишь одеждой. И мирно сопящий муж — всего лишь муж, а не какое-то там чудовище.

Мура вздохнула. Наверное, ей было бы легче и проще, будь она верующей. Конечно, это не дало бы ей права называться большевичкой, но она могла бы бороться за общее дело и не вступая в партию. Или наоборот, верить тайно. Но что теперь об этом думать, с детства не привили, точнее, наоборот, сделали прививку на уроках Закона Божия, где батюшка, разглагольствуя о милосердии, бил линейкой по рукам. Ладно, не такой уж он был злой, просто боролся за спасение их детских душ, как умел, только дома у Муры был папа-атеист и мама, верующая постольку-поскольку. Точнее, разуверившаяся. В общем, дома Муру в христианской вере не наставляли, а в школе батюшкины сказки не производили на нее серьезного впечатления. Нет, не могла она сделать над собой усилие и поверить в непознаваемое, а жить по заповедям казалось ей совершенно естественным и без бога.

А жаль, теперь, наверное, было бы легче с верой, что все происходит по воле господней. Черпать утешение в надежде на вечную жизнь, потому что рай на земле все откладывается и откладывается.

Интересно почему? Откуда берется столько врагов советской власти? Мура нахмурилась, припоминая сходки и диспуты, на которых бывала в детстве. Пока маленькая была, ее в основном занимали баранки и колотый сахар, а повзрослев, стала прислушиваться ко взрослым разговорам, да и дома ей папа подробно растолковывал. Не было там про уничтожение врагов, не было. Никто не жаждал крови. Свергнуть — да, убить в бою — да, но на этом все. Уничтожить планировалось частную собственность, а не людей. Красный террор в первые годы после революции можно объяснить тем, что буржуи яростно сопротивлялись, вредили советской власти как могли, и советская власть в свою очередь делала все, чтобы удержаться, порой проявляя излишнюю жестокость, но эта жестокость была оправдана счастьем будущих поколений.

Тогда понятно, а теперь-то что? Будущее поколение выросло, а все равно кругом враги и бедность.

Впрочем, бедность ладно, достаток сразу в руки не падает, надо как следует потрудиться, чтобы оброс мясом новый общественный уклад, главное, что продукт распределяется справедливо, сколь бы мало его ни было. Это переживем, а вот что жить становится не то чтобы опасно, но как-то тесно, это настораживает.

Мура поморщилась, гоня от себя эту крамольную, недостойную партийного работника мысль. Надо понимать, что враг повсюду, им может оказаться любой, даже старенький и слегка не от мира сего профессор. Пусть теракт он не устроит, но своими речами многих ребят может сбить с пути истинного. Если из-за его антисоветской агитации молодые врачи станут не верными ленинцами-сталинцами, а какими-нибудь троцкистами и начнут травить людей, разве это не похлеще теракта будет? «Господи, какой бред, Мура, — вдруг отчетливо произнес внутренний голос, — ты вот не верила в Бога, а заповеди все равно соблюдала, потому что это была твоя внутренняя потребность. Так и молодые врачи не станут тут же немедленно убийцами, если не поверят в коммунизм. Взаимопомощь, доброта — это просто в человеке изначально заложено, без всяких дополнительных аргументов в виде ли бога с бородой на облаке или свободы, равенства и братства».

Да и в самом деле, какие там опасные идеи мог продвигать Добужинский на своих лекциях по анатомии, самом консервативном предмете в мире? Человек при новом строе меняется только духовно, а физически толстая кишка остается толстой кишкой что при коммунизме, что при рабовладельческом строе. Разве что люди будут повыше, покрепче от хорошего питания и искоренения дурных болезней, но принципиально ничего не изменится.

Может, конечно, по своей политической отсталости и надвигающемуся старческому маразму сболтнул дед что-то неосторожное, но разве это повод сажать в тюрьму? За нами правда, великому делу Ленина — Сталина не могут повредить злобные выпады всяких недобитков. Пусть живут себе, клевещут да кусают губы от злости, глядя, как побеждает коммунизм. А кидать их в лагеря — это косвенное признание того, что они правы.

Опять какой-то бред ей в голову лезет, но ведь и правда, нельзя не заметить, что реальность как-то исказилась. Точнее, реальность осталась как была, на то она и реальность, а людям будто насильно надевают на глаза очки с кривой оптикой, в которых обычные житейские дела, слова и поступки искажаются, раздуваются, в них прозревается не только человеческое частное, но и социальное общее. Так, в этих очках сразу понятно, что человек не просто пожаловался на плохое снабжение, а «лил воду на мельницу наших врагов», «вынашивал планы по свержению советской власти» и так далее. Сам же человек, его личность, наоборот, уменьшается, уплощается, сводится к штампу. «Троцкист», «буржуй недобитый», «затаившийся враг» или, наоборот, «верный ленинец».

Так проще, в этих очках все четко определено, но ведь человек всегда глубже, полнее наклеенного на него ярлыка. На рабфаке преподавательница русского и литературы Александра Антониновна, крохотная женщина с зычным басом, рассказывая про своего тезку Пушкина, много раз повторяла: «Пушкин показал, что человек больше, чем его социальная роль». И хоть творчество Пушкина не сильно впечатлило Муру, она не могла не согласиться с этим постулатом. Хотя бы из собственного опыта. А теперь все это человеческое в человеке безжалостно обрезается, выбрасывается. Раз троцкист, то враг, и больше никаких чувств, кроме злобы, ему не положено, а верный ленинец, то иди, строй коммунизм, и к врагам жалости не ведай.

Ладно, что брюзжать без толку. Главное, не терять веры. Это не просто, но кому сейчас легко? В победу коммунизма все-таки легче верить, чем в бога на облачке, а ничего, христиане вот две тысячи лет продержались и, надо заметить, много хорошего сделали за это время. Рабство исчезло, наверное, не только из экономических соображений. Додумались люди, что если бог создал человека по своему образу и подобию, то не должен один образ и подобие другой такой же образ за скотину держать. Мораль укрепилась… Церковь позволяла себе, конечно, лишнее, жгла еретиков, устраивала религиозные войны, но ничего, переросла это.

«И мы перерастем! — С этой мыслью Мура сладко потянулась и почувствовала, что ее наконец клонит в сон. — Наша власть со временем укрепится, враги перевоспитаются, а самые оголтелые помрут своей смертью, подрастет новое поколение настоящих строителей коммунизма. Никого не надо будет наказывать за глупые речи, и все станет хорошо!»