18

Катя полюбила дежурить, и брала столько смен, сколько позволял Трудовой кодекс.

Тяжелый труд в операционной помогал забыть о том, что ей никогда не стать врачом. Главное, она спасает людей от смерти, а в каком качестве — это уже второй вопрос.

Сегодня, правда, день был не ввозной, и спасать от смерти никого не планировалось, разве что на вечернем обходе хирурги найдут что-то срочное в отделении. Но пока телефон молчал, Катя мирно крутила перевязочный материал, а Элеонора Сергеевна проверяла срок годности растворов, пересчитывала инструмент, заполняла журналы, словом, выполняла ту часть работы старшей сестры, которую никто не любит и которую все равно необходимо делать.

По радиоточке передавали «Сердце» из «Веселых ребят», и Катя тихонько подпевала, хоть ей не нравились ни песня, ни фильм. Песня казалась слишком слащавой, а фильм — поверхностным и пустым, а Таточке нравилось. Она говорила, что фильм хороший, и получит вторую волну популярности лет через сто, когда забудется, на фоне какой реальности он был снят.

Тата вообще просила Катю смотреть больше новых фильмов, читать современные книги и дружить со сверстниками, ибо она прогрессивная бабка, спору нет, но, как ни крути, пережиток прошлого, осколок старого режима, лучше Кате не зацикливаться на ней и ее мнениях. Все-таки молодость должна жить настоящим, каким бы оно ни было.

Совет был дельным, и Катя с удовольствием бы ему следовала, только вот настоящее само не хотело, чтобы она в нем жила, выталкивало из себя, как занозу. Институт отверг, подружки чурались, возлюбленный предал… Пусть предал не по своей воле, только ради того, чтобы не предавать мать и сестру, но разве от этого легче?

Катя изо всех сил заставляла себя простить. Повторяла, как молитву, что жизнь больного ребенка гораздо важнее, чем ее высшее образование. Вспоминала, что Владик предупредил о собрании и о том, что бывших будут выселять. Он заботился о ней как мог и любил, как можно сейчас любить, осторожно и скованно.

И вот какая странность, обычно происходит наоборот. Разум требует прогнать предателя возлюбленного, а сердце сопротивляется, заглушает доводы рассудка своим неистовым биением. Сколько девушек прощали то, что не надо прощать, позволяли то, что не надо позволять, лишь потому что любили… А у нее наоборот. Разум говорит: да, надо простить и забыть, ибо аргументы более чем весомые. Человек, который рискует жизнью сестры и матери ради возлюбленной, — ненадежный человек. Напротив, только тот, кто разумно и трезво взвешивает все риски и принимает оптимальное решение, руководствуясь не страстями, а чувством долга и здравым смыслом, может считаться честным и порядочным. Все так, все так, но сердце изо всех сил противилось этой свинцовой правде.

Катя посоветовалась бы с Таточкой, но примерно знала, что она скажет: «Екатерина, пусть головы из-за любви теряют юноши, они у них все равно пустые. А ты держи себя в руках, добивайся своих целей да потихоньку присматривайся. Если молодой человек тебе по душе, если у вас общие интересы и вы можете шагать по своему пути, не наступая друг другу на горло, то почему бы и нет? А чужая красота — это слабенький аргумент, чтобы портить собственную жизнь». Любовь для Таточки не аргумент, а Владика она сразу простила. Сказала, что он заложник ситуации и поступил очень благородно, предупредив их накануне. Сделал все что мог, а большего ни от кого нельзя требовать. Правда, она тогда не знала, что Владик был не только комсоргом, но и возлюбленным внучки. Хотя… Раз ничего не было, то и не считается, вот мнение прожженного хирурга и убежденной старой девы.

Катя разгладила тампон, добиваясь идеально прямых уголков. Надо простить, и по справедливости и вообще. Кажется, Владик снова хочет с ней встречаться, а это смелый поступок — ухаживать за девушкой, исключенной из института за дворянское происхождение. Не каждый отважится. И как знать, вдруг мечта сбудется, она уедет вместе с Владиком, только не в качестве доктора, а в качестве медсестры? Главное, станет его женой и матерью его детей. В один прекрасный день придет на работу, и в ответ на грозный рык Татьяны Павловны — «Холоденко!» — с тихой улыбкой скажет: «А я больше не Холоденко, теперь я Краснова». Екатерина Краснова.

Катя несколько раз тихонько произнесла это имя, примеривая на себя. Раньше оно вызывало восторг, а теперь было неприятно, как мокрая одежда.

Странно, она ведь любит его по-прежнему, просто, наверное, нужно время. Время и понимание, что человек несовершенен, в течение жизни неизбежно делает ошибки, особенно когда находится под таким сильным давлением, что уже не может располагать собою. Зато дается время осознать ошибки и исправить. Она ведь и сама несовершенна, и ошибалась, и ошибется еще не раз, и, хуже того, будет знать, как правильно, а поступит все равно неправильно. Как говорил старый приятель Таточки, известный психиатр Коршунов: «Старый бог даровал нам свободу воли, а новые боги всеми силами хотят эту свободу отобрать. Мы все живем на мушке у конвойного».

Как бы поступила она сама, оказавшись на этой мушке? Если бы ее поставили перед выбором — Владик или бабушка? Вот то-то же! Поэтому нечего изображать оскорбленную невинность, надо пойти с Владиком на свидание.

— Ах, какая прелесть, — воскликнула Элеонора Сергеевна, входя, — идеальные шарики, нигде ни одной нитки не торчит, а тампоны будто фабричного производства, один к одному. Золотые ручки, Катенька!

— Спасибо, — Катя покраснела, — шарики как шарики. Что, Элеонора Сергеевна, больного подают?

— Нет, нет, не волнуйся. Зову тебя чайку попить.

Катя встала и проследовала за Элеонорой Сергеевной в ее крошечный кабинетик, по пути забрав из своего шкафчика сверток с картофельными лепешками.

Воинова постелила на уголок стола кружевную салфетку и поставила две дымящиеся кружки, достала из шкафчика небольшую жестяную коробку. Рельеф цветочного венка угадывался, но краски стерлись полностью, и название старорежимной фирмы было уже не прочесть.

Когда Элеонора Сергеевна открыла коробочку, там оказались куски сахару.

— Пожалуйста, Катенька.

Она покачала головой:

— Спасибо, но я так привыкла, без всего.

— Возьмите вприкуску, вместо конфетки, а то мне совсем нечем вас угостить.

Катя снова поблагодарила и выложила на тарелку свои лепешки.

— Тамара Петровна пекла? — улыбнулась Воинова.

— Собственной персоной.

— Спасибо, угощусь. Посидим спокойно, Катенька, сегодня, слава богу, некуда спешить. Вам, наверное, скучно, а я, грешна, люблю иногда такие моменты, когда на рабочем месте тишина и никого нет. Это с возрастом начинаешь ценить, а в юности-то да, все хочется успеть, всему научиться.

Катя молча кивнула.

— Ничего, хватит на ваш век геройства. — Элеонора Сергеевна аккуратно отломила кусок лепешки. — Восхитительно, как всегда у Тамары Петровны. А вы все же возьмите сахарку, ибо, как вам известно лучше моего, человеческий мозг работает только на глюкозе.

Катя улыбнулась.

Тут в дверь постучали, и на пороге возник Константин Георгиевич собственной персоной, облаченный в хирургическую форму. Катя поспешно вскочила.

— Сидите-сидите, Катенька, — быстро сказал он и слегка надавил ей на плечо.

— Что, готовиться? — Элеонора Сергеевна отодвинула кружку.

— Нет-нет, девочки, сидите спокойно. Я, как говорится, сан фасон, Леля, просто соскучился. Хорошо, что вы чай пьете, я как раз пирожки принес. Решил сегодня для вас Красной Шапочкой поработать.

Элеонора Сергеевна улыбнулась:

— От Пелагеи Никодимовны?

— От нее, родимой.

— Садись с нами, сейчас налью тебе чайку.

Катя поспешно отодвинулась к самому подоконнику, освобождая место.

— С морковкой, — сказал Воинов гордо, — берите, пожалуйста, Катенька. Боюсь, такой шедевр вы больше не попробуете нигде.

— Ты заплатил? — спросила Элеонора Сергеевна, ставя перед Константином Георгиевичем жестяную кружку со слегка помятым боком.

— Естественно. И за котлеты на завтра тоже, так что, как придешь с дежурства, спокойно отдыхай. За глажку тоже заплатил.

— Спасибо, — улыбнулась Элеонора Сергеевна. — Вы, Катенька, только не подумайте, что мы какие-то эксплуататоры.

— Ну что вы, — промямлила Катя.

— Просто наша соседка профессиональная кухарка, готовит в сто раз вкуснее, чем я, а гладить я в принципе терпеть не могу.

Еще больше смутившись, Катя взяла самый маленький пирожок, и вправду оказавшийся божественно вкусным.

— Как там Петр Константинович?

Воинов засмеялся:

— Хотел бы сказать, что тоскует по матери, но нет. Они с Ниночкой весь вечер перевоспитывают нашего пограничника в санитарную собаку. Я хотел фляжку коньяка привязать к ошейнику для достоверности, чтобы как у настоящего сенбернара, но потом решил, ладно, и так сойдет.

Элеонора Сергеевна поморщилась:

— Не знаю, как он переживет, когда придется отдать Полкана в армию.

Константин Георгиевич тяжело вздохнул:

— Да я сам-то не знаю, как переживу, а про Петьку и говорить нечего. Одна надежда, что здесь где-нибудь определят, и Петька сможет навещать своего товарища.

— Хорошо бы.

Помолчали. Воинов неспешно пил чай, улыбаясь краешком рта, когда на него смотрела жена, и Катя вдруг подумала, что не так напрасно предупреждала ее Таточка.

Она точно влюблена, но не в Константина Георгиевича, а в их с Элеонорой Сергеевной любовь. В эти еле заметные постороннему глазу улыбки, в нежность, которая никак не видна, но чувствуется в каждом движении, в бережность, в уют, в единомыслие.

Так приятно греться возле этого огня, даже если знаешь, что горит он не для тебя.

Было так хорошо, что Катя замечталась, как они с Владиком будут так же через пятнадцать лет приносить друг другу на работу ужин и так же вся комната будет наполняться уютом, как только они улыбнутся друг другу.

Тут дверь распахнулась снова, прервав ее грезы наяву. На сей раз это оказался Стенбок, в халате, накинутом на манер бурки.

— Так, — произнес он грозно.

— Здравия желаю, — сказал Воинов, поднимаясь. Элеонора Сергеевна с Катей тоже вскочили.

— Добрый вечер, добрый вечер, — сварливо сказал Стенбок, заложив руки за спину, — я делаю вечерний обход клиник, захожу к Элеоноре Сергеевне, чтобы полюбоваться на безупречную работу, коей она всегда радует мой взгляд, и что я вижу?

— Что? — спросил Воинов, когда пауза затянулась.

— Чайную оргию!

Стенбок широким жестом обвел стол, отчего халат едва не свалился с плеч, обнажив кипенно-белую нижнюю рубаху с завязками.

— Что ж, Александр Николаевич, — улыбнулся Воинов, — если оргию нельзя предотвратить, надо ее возглавить. Милости просим.

С этими словами он любезно подвинул стул Стенбоку. Тот подождал, пока сядут дамы, и только потом опустился на стул сам. Элеонора Сергеевна подала ему кружку чая и блюдечко с пирогом.

— Нашу Катю Холоденко вы знаете, — продолжал Воинов.

Стенбок нахмурился:

— Вы и есть внучка Тамары Петровны?

Катя кивнула.

— Бог мой, как же она меня била корнцангом по рукам, — произнес Стенбок мечтательно, — лупила беспощадно, а в итоге честно предупредила: «Стенбок, если я еще раз увижу вас в операционной, то пальцы сломаю». Передайте ей, Катенька, пожалуйста, большой привет.

— Обязательно, — пискнула она.

С каждой секундой ей становилось все неудобнее. Она ничем не заслужила чести сидеть за одним столом с такими уважаемыми и заслуженными людьми. Пить чай и вести светские беседы с начальником клиник только потому, что старшая сестра хорошо к ней относится, неправильно, даже непорядочно. Не со свиным рылом в калашный ряд, конечно, но в чужом пиру похмелье сюда подходит. Ни должность, ни возраст, ни личные заслуги, точнее их отсутствие, не позволяют ей пока общаться с руководителями такого ранга в неформальной обстановке, отвлекать на себя внимание и стеснять разговор старых друзей.

— Я так хотел стать хирургом, — продолжал тем временем Стенбок, в лице которого промелькнуло что-то человеческое, — но Тамара Петровна сказала, что только через ее труп. Для хирурга вы стары, для терапевта глупы, диагностировала она и отправила меня на кафедру организации и тактики медицинской службы.

Воинов покачал головой:

— Увы, Александр Николаевич, хирургия как цирк, такое искусство, где надо рано начинать.

— Зато, — улыбнулась Элеонора Сергеевна, аккуратно поджигая спиртовку под маленьким чайничком, — медицина потеряла среднего хирурга, но приобрела блестящего организатора.

— Ах, если бы я сразу понял, чего хочу в этой жизни, — сказал Стенбок, — но сделанного не воротишь.

— Элеонора Сергеевна, разрешите, я пойду? — пискнула Катя, которой становилось все более неловко от элегического настроения Стенбока. — Спасибо за чай.

— Уже, Катенька? Посидите с нами, не торопитесь. Сейчас свежий кипяточек будет, — улыбнулась Элеонора Сергеевна.

Катя пробормотала, что ей срочно необходимо включить стерилизатор, укомплектовать биксы и обработать операционную дезраствором.

— Хорошо, идите. Я скоро к вам присоединюсь.

Мужчины встали, выпуская ее из-за стола, и Катя совсем смутилась оттого, что доставляет столько хлопот людям, много выше себя по должности.

Извинившись, она побежала в сестринскую, переоделась в старую рубашку и штаны, и приступила к мытью операционной, стараясь не пропускать ни одного миллиметра поверхности.

От мысли, что завтра доктора придут в абсолютно стерильную операционную, становилось радостно и весело.

Радиоточка бормотала новости, в которые Катя никогда не вслушивалась, потому что правду все равно не скажут, а полуправда хуже неведения. Вскоре, как только она протерла операционный стол и замочила съемную клеенку, стали передавать какую-то бравурную оперетту, жанр, ненавидимый Катей до тошноты. Музыка была привязчивая, но Катя подпевать не стала.

— А с санитарами все еще беда, как я погляжу, — раздался голос над самым ухом.

Катя поспешно выпрямилась. Вдруг стало досадно, что звучит именно такая музыка, и Стенбок может подумать, что она нравится Кате.

— Нет, Александр Николаевич, благодаря вам стало полегче, — сказала она, — только не ввозные дни пока не перекрываем.

— А вы ловко, — он качнул головой в сторону швабры.

— Стараюсь.

— Воиновы само собой, но Татьяна Павловна тоже характеризует вас положительно, — сказал Стенбок сухо, — если и дальше хорошо себя проявите, будем ходатайствовать о вашем восстановлении в институте.

— Благодарю вас.

— Добро.

Он повернулся на каблуках, промаршировал к выходу, но в дверях вдруг остановился:

— Слушайте, Катя, а я ведь платок вам так и не вернул.

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Вдруг вам еще пригодится…

Стенбок отмахнулся:

— О, не надо рисовать меня старой развалиной! Я совершенно здоровый человек, такие приступы бывают у меня редко, не всякий год.

Катя улыбнулась, не зная, что ответить на эту похвальбу.

— Я должен вернуть вам платок как можно скорее, ведь впереди еще долгие холода. Как я могу вам передать?

Катя пожала плечами:

— Как вам угодно. Я могу забрать у вашего секретаря.

— О нет, только не это. Девушка и предмет одежды — великолепный повод для сплетен, и неважно, что это всего лишь пуховый платок.

Катя чуть не хихикнула, представив, с какой ураганной силой распространится по академии новость про ее роман с начальником клиник. При всей нелепости этого предположения в нем было что-то приятное.

— Я попрошу Константина Георгиевича передать, если это удобно, — нашлась она.

Стенбок помолчал, хмурясь.

— А знаете что, Катя, — сказал он наконец, — мы задумали сделать зимний праздник для детей сотрудников. Знаете, такие гуляния на свежем воздухе, лыжи, снежки, коньки… Приходите.

— Но у меня нет детей…

— Это ничего, — уголки его рта дрогнули, будто Стенбок хотел засмеяться, но сразу передумал, — поможете с организацией, и сами покатаетесь. Вы хорошо стоите на коньках?

Она пожала плечами:

— Очень средне.

— Что ж, я предложу вам свою руку.

Катя снова не знала, что ответить.

— И вообще подключайтесь к нашей молодежи, — продолжал Стенбок, — они планируют кое-что грандиозное для ребятишек, с настоящими спортивными состязаниями, призами и подарками, и будут рады каждой новой паре рук.

С этими словами он наконец ушел.