19

Мура в растерянности грызла кончик карандаша.

После убийства Кирова партийных руководителей обязали следить за тем, что работники говорят о смерти Сергея Мироновича, составлять сводки о настроениях людей, а информацию о тех, кто высказывался негативно, передавать в НКВД, который по этим рапортам задерживал людей, а дела без проведения всякого следствия передавались сразу в районные суды.

Получив из обкома сию инструкцию, Мура немедленно созвала общее собрание, где выступила с речью о том, что враг не дремлет, он хитер и коварен, замаскировался, затаился под маской честного труженика, а сам только и ждет, чтобы нанести удар. В этих суровых условиях обострившейся классовой борьбы от каждого трудящегося требуется бдительность. С коммунистов и комсомольцев особый спрос, но и беспартийные тоже должны следить за собой. Любое неосторожное высказывание может стать грозным оружием в руках врага, человек может долго не отдавать себе отчет, что льет воду на мельницу троцкистов, а когда заметит, будет уже поздно. Поэтому, товарищи, бдительность, бдительность и еще раз бдительность!

Не понять столь толстый намек мог только полный идиот, коих в академии, к счастью, не водилось. Правда, исходя из логики событий, затаившимся врагом выходил сам НКВД, но Мура решила не углубляться в эту скользкую тему.

При каждом удобном случае она напоминала о классовом чутье, бдительности и осторожности, и сотрудники держали языки за зубами, что позволяло ей отправлять в обком стандартные отчеты про всеобщую скорбь, сплоченность, трудовой энтузиазм, классовое сознание и беспощадную борьбу с классовым врагом.

Мура так надеялась, что обойдется без доносов, что удастся ей проскочить это скорбное время, никого не отправив в лагерь или на исправительные работы, но нет, легла на стол бумажка от записной склочницы Антиповой.

В своем опусе бдительная Елена Егоровна сообщала, что доктор Гуревич во время операции сказал, как хорошо, что Киров умер, а присутствовавший тут же ответственный дежурный хирург Воинов горячо согласился с этим постулатом, от себя присовокупив, что Киров заслужил смерть.

Мура сморгнула, потрясла головой и еще раз прочла эту дичь, надеясь, что в этот раз она покажется разумнее. Нет. Увы, приходится признать, что два полных идиота в академии все-таки нашлись. Это же надо было додуматься после всех ее предупреждений распускать язык, да еще в присутствии Елены Егоровны! Господи, да такие кощунственные вещи нормальные люди боятся дома под одеялом жене на ушко шепотом сказать, а тут… Бред какой-то!

Отбросив карандаш, Мура заходила по кабинету. Главное, Гуревич! Воинов ладно, неизвестно, какие у него там соображения. Жена — бывшая княжна, это как бы тайна, но, кому положено знать, те знают. Когда женат на аристократке, всякое может в голову прийти.

Но Гуревич! Он искренне скорбел по Сергею Мироновичу, даже к ней пришел за утешением. С такой теплотой вспоминал Кирова и вдруг ляпнул! Нет, в принципе не верится, что Гуревич способен на такие людоедские высказывания в чей бы то ни было адрес, он первейший в академии гуманист и пацифист.

Партийный долг не требует от нее вести расследование, достаточно передать бумагу в НКВД, а там уж пусть разбирается народный суд. После краткой перебранки между свидетельницей и подсудимыми, которая теперь заменяет судебное следствие, Гуревич с Воиновым получат скорее всего по году лагерей. Все-таки слишком жесткие высказывания, чтобы ограничиться исправительными работами по месту трудоустройства. Казалось бы, год не так уж много за, по сути, словесную диверсию, но для Гуревича это будет означать утрату мастерства. В лагере ему не дадут беречь руки.

Мура вздохнула. Вариант, что в суде не поверят Елене Егоровне, маловероятен. Презумпция невиновности давно сдана в архив, и если судья оправдывает врагов, желавших смерти товарищу Кирову, то он сам троцкист и диверсант и место его в тюрьме.

Что же делать? Мура попросила секретаршу вызвать Антипову, и та не замедлила явиться с выражением нетерпеливой радости на лице. Как же, сейчас враг будет повержен.

— Вы это слышали своими ушами? — спросила Мура, помахав бумагой перед носом Елены Егоровны.

— Конечно! Я, знаете ли, напраслину не возвожу ни на кого, сигнализирую только правду.

«Ну естественно», — мрачно подумала Мура, усаживая Антипову за стол и сама садясь напротив.

— Елена Егоровна, разрешите вас заверить, что я целиком на вашей стороне, — Мура поддала в голосе проникновенности и сложила руки на груди, — вы настоящая большевичка, бдительный товарищ, и я доверяю вам, как самой себе!

Антипова кивнула.

— Только Гуревич — уникальный специалист, — продолжала Мура, — мы с вами даже представить себе не можем, какие у него связи.

Антипова пожала плечами:

— А нечего болтать.

— Вы правы, Елена Егоровна. Врага надо изобличить, но я боюсь, как бы мы с вами сами от этого не пострадали. Гуревич с Воиновым отбоярятся, а нам пришьют вредительство, что мы клевещем на знаменитых врачей ради того, чтобы лишить ленинградцев квалифицированной медицинской помощи. Тут, знаете, замешаны такие силы, что по-всякому может повернуться.

Самодовольное выражение сползло с лица Елены Егоровны.

— Если бы кто-то мог подтвердить ваши слова… Еще один хотя бы свидетель… — дожимала Мура.

Но добилась противоположного эффекта. Антипова просияла:

— А есть! Есть свидетель! Катька Холоденко, она все время за Воиновым хвостом таскается. Пусть только попробует в суде мои слова не подтвердить!

— Уже лучше, Елена Егоровна, — протянула Мура, изо всех сил пытаясь скрыть растерянность и шок оттого, что этот дикий навет может оказаться правдой, — наша позиция должна быть безупречной. Давайте вызовем медсестру Холоденко.

Из оперблока передали, что Катя занята на операции и освободится не раньше чем через два часа.

«Вот она занята, а ты всегда под рукой, — скривилась Мура, — отлыниваешь от работы, только слоняешься по академии да сплетни собираешь! Стояла бы у стола по десять часов, как другие сестры, так и сил бы не осталось доносы строчить на хороших людей!»

Вслух же она горячо поблагодарила Антипову за бдительность и отпустила, сказав, что вызовет после того, как поговорит с Холоденко, и они вместе решат, как быть.

— Тут, знаете, дело тонкое, — сказала она тихо, придержав Елену Егоровну за локоток по пути к дверям, — таких, как Воинов, в принципе полно, то есть не полно, но найти можно, а Гуревич уникальный в своем роде мастер, в Москву возят на специальном самолете. Страшно подумать, кому он там катаракту оперировал, а кому только собирается. Очень высок риск, Елена Егоровна, что его под суд не отдадут. А сами знаете, если дело начато, то просто так его не закроешь, и раз нельзя наказать Гуревича, то накажут нас.

Антипова нахмурилась, вздернула подбородок, но, кажется, речь Муры проняла ее.

«Как хорошо, что властолюбивые бабы трусливы, — улыбнулась Мура, падая в свое кресло без сил от собственного вранья, — мужики наоборот, чем жаднее до власти, тем отчаяннее, а женщины всегда хотят повелевать без риска. За удовольствие помыкать подчиненными готовы терпеть любое унижение от начальства. На этом и попробуем сыграть».

Холоденко прибежала перед самым концом рабочего дня, то ли еще не отошедшая от сложной операции, то ли встревоженная вызовом к руководству.

Мура не стала с нею хитрить, а сразу спросила, слышала ли она какие-то высказывания насчет смерти товарища Кирова.

Катя быстро ответила, что все скорбят и сожалеют, а больше ничего.

— Хорошо, Катя. А доктор Гуревич с доктором Воиновым когда-нибудь обсуждали эту тему в вашем присутствии?

— Нет, что вы! Мы говорим только по работе.

— Не с вами, Катя, а между собой.

— Я ничего не слышала.

Мура с тоской посмотрела в окно, чувствуя себя белым офицером контрразведки из книг Бориса Лавренева.

— Припомните хорошенько, — зачем-то произнесла она книжную фразу оттуда.

— Точно, Мария Степановна, точно не говорили.

— А у нас другие сведения, — образ белого офицера никак не хотел Муру отпускать. — Из достоверных источников нам стало известно, что Гуревич говорил, как хорошо, что Киров умер, а Воинов ответил, что он заслужил смерть, и вы, Катя, при этом разговоре присутствовали.

Холоденко энергично замотала головой из стороны в сторону:

— Нет, не было такого и быть не могло.

— Вспоминайте, Катя. Гуревич оперировал, а Воинов пришел в качестве ответственного хирурга, и вы с ним.

— Ах это! — девушка вдруг улыбнулась широко и радостно. — Но там был совсем другой, прямо противоположный смысл!

— Это как?

— Гуревич сказал, что это хорошая смерть, понимаете? Не хорошо, что умер, а хорошо, что умер легко, не мучился, не страдал, даже ничего не успел понять. Понимаете, Мария Степановна? Плохо, что умер, но хотя бы не страдал. А Воинов сказал, что такую смерть надо заслужить, вот и все. Не в принципе смерть, а именно такую, безболезненную.

— Н-да?

— Ну конечно, Мария Степановна! Врачи вообще, знаете, много видят разных смертей, и часто думают о том, как сами будут умирать. Ну и обсуждают, кто тяжело уходил, кто легко, это профессиональная особенность. Моя бабушка иногда говорит: «какая прекрасная смерть!», но это же не значит, что она хотела, чтобы этот человек умер.

Мура приободрилась:

— То есть, Катя, вы хотите сказать, что Воинов с Гуревичем скорбят о смерти Сергея Мироновича вместе со всем народом, и единственное, что может их утешить, это сознание, что Киров умер легко, без мучений?

— Вот именно.

— И вы готовы подтвердить это на суде?

— Неужели будет суд?

— Надеюсь, что нет, — Мура приосанилась, — постараюсь до этого не доводить. А вас, Катя, попрошу никому не сообщать об этом нашем с вами разговоре. В первую очередь это в интересах ваших и вашего начальника.

Катя энергично кивнула, заверив, что никому не скажет, и Мура отпустила ее восвояси.

Что ж, все объяснилось, контрреволюционные высказывания оказались обычными человеческими рассуждениями. Но все равно придурки! Как можно распускать язык, зная, что любое твое слово может быть понято превратно. Есть такой аттракцион, комната кривых зеркал, а сейчас стала страна кривого уха. Все перетолковывается, переосмысливается, и доказывай потом, что ты имел в виду. И не докажешь.

Чтобы успокоиться, Мура выпила воды и попросила секретаршу снова вызвать Антипову, но в этом не было необходимости, ибо Елена Егоровна уже поджидала в приемной.

Мура взглянула на часы. Действительно, рабочий день уже четыре минуты как закончился, а ни в коем случае же нельзя ни одной секунды лишней на рабочем месте перетрудиться. Нет, надо бежать скорее мучить парторга.

Выпив еще воды, Мура решила, что в данном случае лучшая защита — это нападение.

— Елена Егоровна! — загремела она, как только Антипова по-свойски устроилась на стуле. — Вот уж от кого-кого, а от вас я такого не ожидала! Вы нас обеих чуть под монастырь не подвели, хорошо, что я проконтролировала!

— Да что такое, Мария Степановна? Неужели эта коза не подтвердила? Вот нахалка, покрывает…

— Эта коза так подтвердила, что лучше бы ничего не слышала! — перебила Мура, слегка повысив голос. — А вы бы, кстати, наоборот, лучше слушали, и понимали всю фразу целиком, а не только отдельные слова!

— Ну, знаете ли…

Антипова в негодовании поджала губы, а Мура прикинула, действительно она поняла разговор врачей неправильно, или сознательно исказила суть. Скорее всего второе, просто сделала ставку на то, что Мура, услышав страшное сочетание слов «Киров, смерть и заслужил», тоже не станет докапываться до смысла.

— Гуревич сказал, хорошо, что Киров не мучился! — Мура хлопнула ладонью по столу. — Не мучился! Вы понимаете, что это прямо противоположно тому, что вы написали и что я не желаю повторять вслух? А после того, как они втроем, Гуревич, Воинов и Холоденко, независимо друг от друга подтвердят его слова, знаете, какой вопрос задаст народный судья вам? Знаете?

— Какой?

— А вы бы хотели, чтобы Киров мучился?

— Господи, что вы говорите…

— Это говорю не я, а народный судья. Вы что, Елена Егоровна, спросит он, жалеете, что Киров принял легкую смерть? Вот доктор Воинов утверждает, что Сергей Миронович заслужил безболезненную смерть беззаветным служением трудовому народу, а вы считаете, что нет? Хотели бы, чтобы он страдал в агонии?

— Да я считаю, что он вообще смерти не заслужил, — огрызнулась Антипова.

— Ну посмотрим, как вам в суде удастся оправдаться. А заодно и мне. Я вам говорю, Елена Егоровна, за Гуревича вступятся. Его так просто не отдадут. Он в буквальном смысле этого слова незаменим. А мы с вами поедем в лагерь, как миленькие, потому что не составит проблему найти замену что мне, что вам.

«Хотя, конечно, такую ленивую и склочную медсестру еще поискать», — мысленно добавила Мура.

Антипова нахмурилась:

— Вот вы говорите, что вы на моей стороне, а как до дела доходит, так я у вас получаюсь кругом виноватая, а вокруг ангелы с крыльями одни.

— Ну вот, пожалуйста, до религиозных тем мы с вами докатились, — произнесла Мура как могла добродушно.

— Я образно. Но всегда я у вас дура получаюсь.

— Потому что я не хочу, чтобы вы пострадали. — Мура окончательно сменила суровый тон на ласковый: — Вы правы в целом, в большом, но не всегда понимаете текущий момент. Елена Егоровна, поверьте, ничто не пропадает зря, ни один ваш сигнал. Все они у меня в особой папочке, ждут, когда настанет для них время.

Тут Мура ухмыльнулась про себя, потому что особой папочкой служило мусорное ведро, и продолжала:

— Врага надо изобличить, когда ты на сто процентов уверен, что он будет повержен. А когда есть большой шанс, что устоит и сам тебя повалит, то лучше подождать. Поверьте моему опыту. Если бы я этого не понимала, не чувствовала момента, то не сидела бы сейчас в этом кресле.

— Ну спасибо, Мария Степановна, за науку, — процедила Антипова, — я-то женщина простая, если вижу врага, всегда готова сплеча рубить.

«Ты сначала в конную атаку сходи, а после уж про рубить сплеча рассказывай», — буркнула про себя Мура, поднимаясь, чтобы проводить Антипову до двери.

Вслух она сказала, что сейчас надо быть тоньше, осторожнее, потому что враги затаились во всех сферах и только и ждут случая напасть на честных и неравнодушных граждан. Но партия настороже, не даст пропасть таким преданным бойцам, как Антипова.

— Давайте подумаем, может быть, вам по партийной линии продвинуться, — протянула она как бы между прочим, пожимая Елене Егоровне руку на прощание, — начать с секретаря ячейки, а там…

Вернувшись в кабинет, она без сил упала на стул. Господи, почти целый рабочий день и гору душевных сил потратила впустую из-за досужей болтовни двух приятелей-докторов! Ладно она, но ведь целые суды, органы дознания, конвойные, милиционеры, охранники и бог знает кто еще, в общем, огромная государственная машина правосудия без устали работает только над тем, что кто-то кому-то что-то сказал. Разумно ли это, когда людям нечего есть? И кто в итоге получается большим вредителем — Гуревич с Воиновым, распускающие языки почем зря, или НКВД, арестовывающий мировое светило по пустому навету? От кого реальный вред обществу? Гуревич с Воиновым сотрясли воздух и забыли, а пустоту, образовавшуюся после ареста Добужинского, не скоро получится заполнить. Ладно бы он убивал людей ради своих анатомических изысканий, тогда да, тогда надо его арестовать и предать суду, как любого другого преступника, невзирая на заслуги перед обществом. Никто бы тогда не возразил, ибо никакая наука не стоит человеческой жизни. Раньше так, во всяком случае, было принято, а теперь бог весть… Однако Добужинский ни в чем подобном не замечен, добрейший человек, но вот лишили молодых ученых научного руководителя, слушателей — великолепного лектора, потому что… даже черт знает почему. Мура поморщилась. Она сдержала обещание, данное Воинову и Сосновскому, подошла на заседании обкома к своему знакомому, соблюдая все меры предосторожности. Тщательно проследила, чтобы никого не было рядом, попросилась зайти на минутку, и только когда он привел ее в свой кабинет и они остались наедине, осторожно заикнулась о Добужинском. Так старый товарищ, смелый воин, побледнел и зашипел на нее, что твой гусак. Но все-таки совладал с собой, взял под руку и негромко, почти на ухо, приказал оставить все хлопоты. Профессору не помочь, а если начнешь заступаться, то единственное, чего добьешься, — обнаружишь свою причастность к контрреволюционной террористической зиновьевской подпольной группе. В итоге только утопишь старика. Так дед сам по себе, может, еще проскочит, отделается выселением, а в составе группы поедет в лагерь или еще похуже.

После этого разговора Мура чувствовала себя так, будто мыла наелась. Формально выполнила обещание, а по сути — нет. Не убедила товарища встать на защиту несправедливо обвиненного, даже не попыталась. Странная готовность честных и смелых руководителей партии, большевиков с дореволюционным стажем, мириться с произволом ошарашивала ее, саму лишала воли к сопротивлению.

В стране в конце концов есть Верховный суд, почему он не возмутился явно незаконным, даже, можно сказать, антизаконным постановлением ЦИК от первого декабря? У Муры нет юридического образования, но даже ей ясно, что в этом постановлении нарушены два основополагающих принципа судоустройства — презумпция невиновности и принцип осуществления правосудия только судом.

В Верховном суде заседают самые лучшие юристы страны, они должны были сразу заметить это беззаконие, понять, чем оно чревато, и сделать все, чтобы отменить постановление, принятое на пике скорби и растерянности от злодейского убийства, а вместо этого они в день похорон Кирова преспокойно приговорили к высшей мере тридцать семь «белогвардейцев-террористов» в Ленинграде и двадцать девять — в Москве. И непонятно, имел ли хоть один из этих шестидесяти шести людей отношение к убийству Кирова, хотя бы самое косвенное.

Все всего боятся, а пуще всего — говорить правду и проявлять милосердие.

Может быть, даже скорее всего, она тупая, и не понимает линию партии, только как построишь коммунизм без взаимопомощи? А это сейчас дело опасное…