20

Катя с удовольствием присоединилась к комитету по организации детского праздника, невольно думая, случайно ли совпадение, что он состоится накануне Нового года и Рождества? В комитете состояли одни комсомольцы, убежденные атеисты и слишком молодые, чтобы отчетливо помнить Рождество, но младенческая память сохранила в подсознании ожидание чуда в сочельник, радость и сказочное волшебство. А может быть, у кого-то из ребят была своя Таточка, которая устраивала каждый год тайное Рождество, тихое, и от этого не менее волнующее. Да и елки под Новый год устраивались до самого нэпа и позже, многие могли их помнить.

Рождество являлось пережитком прошлого, уделом отсталых реакционных элементов, с этим никто не спорил, но детский праздник будто сам по себе сделался насущной необходимостью.

Катя с удовольствием рисовала транспаранты со словами «старт» и «финиш», а также лозунги, призывающие быть готовыми к труду и обороне, для чего усердно заниматься спортом. Благодаря хлопотам Стенбока академии выделили для проведения праздника целый кусок ЦПКиО с лыжней и катком, где можно было без труда развесить многочисленные плакаты.

Вообще удивительно, как этот суровый человек, категорически запрещавший любые сборища на службе, вдруг воодушевился детским праздником. Злые языки говорили, что просто он взрослых всех уже замучил учениями и боевым развертыванием, вот и принялся за детей, и что сам он, наверное, как научился ходить, так сразу и пошел строевым шагом и мечтает, чтобы все остальное человечество тоже так делало, но Кате казалось, что Александр Николаевич старается не только из приверженности к муштре.

Катя с удовольствием делала из картона медали для будущих чемпионов, вспоминая детство, когда Таточка учила ее клеить гирлянды и вырезать звездочки. Она старалась, и получалось у нее как будто бы неплохо, но вскоре по комитету пронесся слух, что Холоденко ответственная, поэтому ей можно поручить любое серьезное задание. Как могла, Катя отнекивалась от этой незаслуженной славы, но безуспешно. Ее сняли с изготовления медалей и бросили на другой фронт — считать детей.

Это оказалось непростой задачей. В клиниках, где был серьезный сестринский корпус, проблем не возникало, старшие обычно знали, у кого какое потомство, а вот на теоретических кафедрах, где трудились в основном мужчины, ответом на Катин вопрос были в лучшем случае смешки или пошлые шуточки типа «видишь ребенка, дай ему конфетку, возможно, он твой», а чаще всего протяжное «э-э-э…» и обещание уточнить.

Пришлось взять два отгула, полагавшиеся ей за работу в выходные дни, в отделе кадров список всех подразделений и ходить от одного к другому, и хорошо если за ней мчались с криками: «Стой, стой, мы забыли Пупкина!», — а чаще пожимали плечами: «забыли и забыли, невелика птица» — и оставались сидеть на своих местах, пока наученная горьким опытом Катя не заходила на второй круг. Так она прошла по академии целых четыре раза, по выражению Элеоноры Сергеевны, «частым гребнем», но все равно не была уверена в том, что учла всех детей до единого.

С результатами она отправилась к председателю праздничного комитета, но тот сказал, чтобы Катя сама шла к Стенбоку, который занимается всеми материальными вопросами, и доложила. Катя хотела сказать, что боится грозного Александра Николаевича ничуть не меньше, чем председатель, но постеснялась. Решила принять удар на себя, раз непосредственный начальник такой трус.

Она настроилась на долгое ожидание в приемной, но секретарша разрешила ей войти, и Катя оказалась в знакомом кабинете. Сегодня Стенбок снова не сидел на рабочем месте, а энергично расхаживал вокруг стола, насколько позволяла длина телефонного шнура.

Как бы написали в старинных романах, глаза его метали молнии.

«Кажется, я выбрала неподходящее время», — подумала Катя и попятилась к двери, но тут Александр Николаевич заметил ее и, не прерывая разговора, сделал знак сесть. Катя повиновалась.

— Что значит для членов профсоюза? — грозно чеканил Стенбок. — Вы мне это прекратите немедленно! Взносы, ха! Взносы… Ничего, меньше водки попьете на банкете, здоровее будете. Вы хотите сказать, что у нас на восемнадцатом году революции дети должны плакать оттого, что родились у несознательных мамаш? Что значит, пусть мамаши сами им слезы утирают, раз такие дуры? Вам напомнить, зачем мы с вами в Гражданскую кровь мешками проливали?

Катя почувствовала себя жалкой самозванкой и, кажется, покраснела от этого. Ей явно не полагалось запросто сидеть в кабинетах большого начальства и слушать разговоры такого высокого уровня. Она, черт возьми, простая медсестра, начальник клиник вообще не должен знать, как ее зовут. Вообще даже о ее существовании знать не должен, однако она здесь. Сидит.

— За детское счастье, дорогой мой, за детское счастье, — продолжал Стенбок уже не сурово, а весело, и от этого пугал еще больше, — чтобы не было никогда больше такого, чтобы барчук веселился, а сын трубочиста мог порадоваться только у Христа на елке… Достоевского читайте, возможно, прояснится в голове. Все, решено, никакого деления!

Положив трубку на рычаги, Стенбок обернулся к ней:

— Здравствуйте, Катя… Товарищ Холоденко! Чему обязан?

Она поспешно вскочила:

— Вот, Александр Николаевич, список детей.

— О, хорошо. Вы отметили членов профсоюза?

— Нет, а надо было? Мне просто в голову не пришло…

— Это потому, Катя, что у вас голова устроена нормально.

— Спасибо, — пробормотала она, — но, если нужно, я пройду еще раз и отмечу.

— Не нужно. Подарки будут для всех детей. Скромные, конечно, по горсточке конфет, но такое уж время сейчас.

Тут следовало проститься и уйти, не отвлекая начальника своими проблемами, но Катя решилась:

— Александр Николаевич, простите, но боюсь, что список неточный.

Стенбок нахмурился так, что у Кати подкосились ноги.

— Что значит неточный? Идите и уточните. Даю вам полтора часа.

— Александр Николаевич, я уточнила четыре раза. Два раза вчера и два раза сегодня, и во время каждого обхода появлялся какой-то новый ребенок.

— Н-да… — Стенбок покачал головой, — надо наладить учет детского поголовья. Подарки подарками, а если война, то такие вещи требуется знать. Подумаем… Так что, Катя, какая погрешность? Плюс-минус?

Она пожала плечами:

— Два-три, но если хоть один ребенок останется без подарка, то весь праздник насмарку.

— Вы правы. Что ж, если дети у нас появляются внезапно, как наследники французского престола, остается только заказать с запасом.

— А…

— Ничего страшного, своих доложу, — перебил Стенбок весело, — получка у меня большая, а тратить некуда. Излишки потом придумаем, куда девать.

— Спасибо, Александр Николаевич.

Подавив в себе сильнейшее желание сделать книксен, Катя шагнула к двери, но Стенбок ее остановил.

— Ваш платок, Катя, — с этими словами он подал платок, аккуратно завернутый в газету и перевязанный бечевкой.

* * *

Хорошо, что платок вернулся к хозяйке, но в то же время Кате стало почему-то жаль, что их со Стенбоком маленький секрет закончился. Теперь все как и должно быть, ничто не соединяет начальника клиник и простую операционную сестру. Они снова на разных орбитах, на параллельных прямых, которые никогда не пересекаются.

Все остальное существовало только в ее воображении. А что не только — то было данью уважения Таточке. Для Стенбока Катя была не кем иным, как внучкой его любимой наставницы Тамары Петровны Холоденко, вот вся суть его мимолетной симпатии. Не надо думать, что она может быть сама по себе интересна такому взрослому человеку. По умственному развитию она для него где-то на уровне тех детей, для которых он так энергично готовит спортивный зимний праздник, не имеющий ни малейшего отношения к Рождеству.

Катя улыбнулась. О Стенбоке было приятно просто думать, что он есть. Злой, суровый, угрюмый, щедрый на взыскания и внеплановые учения, и единственный, позаботившийся о том, чтобы одарить малышей конфетами. Без таких, как он, наверное, и земля не вертится.

А мечтать о нем, что ж… Глупо, она ведь больше не ребенок, уже пережила восторг первой любви, второй раз в эту реку не зайдешь, если ты нормальный человек и развиваешься как личность. Да и вообще у нее снова есть Владик, и думать о другом мужчине не только глупо, но и крайне непорядочно.

От этой мысли стало не то чтобы грустно, а как-то вдруг потемнело, посерело на душе, будто солнце зашло за облачко. Самое противное, что она должна быть счастлива. Молитвы ее услышаны, Владик ее любит. Так сильно, что, по собственному признанию, не смог забыть и вернулся к ней, несмотря на то, что у нее теперь несмываемое пятно на репутации. Раньше такими пятнами на репутации девушек были любовные связи с другими мужчинами, а теперь вот происхождение, исключение из комсомола или института, и связи с оппозицией, отнюдь не любовные. Но вот сила чувства Владика преодолела эту Катину неполноценность. Он вернулся к ней и предоставил более чем убедительные объяснения своему предательству. Такие объяснения, после которых нельзя человека не простить. Так уж сложилось, что ему невозможно было поступить иначе. Зато он предупредил о предстоящей публичной порке, о том, что будут выселять, а такие поступки нынче требуют большого гражданского мужества.

…Он ждал ее возле работы. В тот день Катя дежурила сутки, и просто повезло, что она понесла биксы в автоклавную, иначе бедный Владик совсем замерз бы в ожидании.

Он проводил Катю до кирпичного домика, занесенного снегом по самые окошки. Катя не знала, можно ли доверить биксы гражданскому лицу, поэтому на всякий случай несла их сама и почему-то больше думала о том, чтобы ничего не уронить, чем слушала, что говорит ей Владик. Но вот биксы были сданы, и на обратном пути она наконец поняла, что он ее любит и предлагает снова встречаться.

— Я так соскучился по тебе, Катя, — Владик хотел взять ее за руку, но Катя быстро отступила. Снова непонятно, почему важнее всего было, чтобы никто из сослуживцев не заметил, как она кокетничает с посторонними на работе.

Договорились встретиться завтра в семь вечера на Невском. Катя, как назло, не рассчитала времени и пришла раньше, пришлось прятаться в колоннаде Казанского собора, и когда в назначенный час появился Владик, Катя так замерзла, что вышла к нему сразу, не выжидая положенных этикетом пяти минут. Увидев ее, Владик улыбнулся, радостно, открыто, совсем, как в прежние времена, обнял ее, и наступил редкий момент, когда слова не нужны. Катя прижималась щекой к его щеке, чувствовала на своих губах его дыхание, и несколько коротких минут знала, что все остальное не имеет значения. Собрания, речи, пусть даже предательства, это неважно, главное, что они предназначены друг другу самой судьбой. Она так и не смогла забыть Владика, а он не смог забыть ее. Вокруг столько девушек, гораздо красивее, с хорошим происхождением и правильным мировоззрением, а ему нужна Катя.

— Прости меня, — сказал Владик, нехотя выпуская ее из объятий, — прости. Если бы я только знал, как тебя спасти, я бы это сделал.

— Я давно простила тебя, — Катя крепко сжала его руку, внезапно почувствовав в своих словах привкус лжи, удививший ее саму.

Все вернулось на круги своя, стало как прежде. Снова они гуляют по темным вечерним улицам Ленинграда, спасаясь от ветра в глухих дворах-колодцах, снова ее рука в его руке, и снова они целуются в темноте, чувствуя, как тают снежинки на губах друг у друга.

Все так, как прежде, да не так. Почему-то не хочется ей летать, как раньше, и глаза не светятся от счастья. Не чувствует она в себе прекрасной тайны, и, черт побери, в институте она больше не учится!

Прощать необходимо, это долг порядочного человека, но, боже мой, какая же это оказалась трудная работа! Какой-то прямо-таки сизифов труд, потому что каждый раз при виде Владика приходилось начинать все заново. Напоминать себе, что у него не оставалось иного выбора, что на другой чаше весов были жизни матери и сестры Владика, что если бы он вступился за бабушку и внучку Холоденко, то только навлек бы на себя беду, а их участь никак не изменилась бы. Все это Кате приходилось повторять себе снова и снова, а в голове звучал ехидный голосок, что при всем при том Владик продолжает спокойно учиться в институте, и скоро получит диплом врача, а его возлюбленной так и придется всю жизнь куковать со средним образованием.

Катя пыталась заглушить этот въедливый противный голосок, но он никак не хотел униматься, а по ночам напористо ее будил, вызывая в памяти картину того прискорбного собрания. Красивый Владик, пшеничная челка развевается, на груди блестит комсомольский значок… Стихи бы читать про любовь с такой страстью, а нет, изо рта льется штамповка про врагов советской власти, которые затаились и мелко вредят. Это «мелко» особенно задело Катю, будто они с Таточкой какие-то грызуны.

Смутно, на уровне подсознания, Катя понимала: чтобы снова стать счастливой, как раньше, ей надо убедить себя, что Владик на трибуне и Владик рядом с ней — это два совершенно разных человека. Но это уже попахивало шизофренией.

Оставалось только признать, что счастье вообще не бывает легким и воздушным, что это не мечта, а тяжелый труд, в котором прощение занимает главное место. Надо мириться с тем, что человек рядом с тобой не идеален, прощать ему недостатки, как он прощает твои, и тогда, может быть, лет через десять вы будете счастливы, как счастливы Элеонора Сергеевна с Константином Георгиевичем. Правда, они как раз оба почти идеальные, но, как знать, вдруг они такие не сами по себе, а именно потому, что прощают и поддерживают друг друга…

Катя рисовала себе картины предстоящего замужества, однако Владик не спешил делать предложение. Он много говорил о любви, о том, как ему повезло встретить Катю, лучшую девушку на свете, но вел себя не как настоящий жених.

Он так и не познакомил Катю с мамой и сестрой, и в дом Кати знакомиться с Таточкой в качестве официального жениха тоже не спешил. Перед Тамарой Петровной ему было стыдно за свое поведение на собрании, он не надеялся, что она будет такой же снисходительной, как внучка, и как Катя ни уверяла его в бабушкиной лояльности, Владик говорил, что еще не готов. Должен еще заслужить благосклонность Тамары Петровны, смелыми поступками загладить свою вину.

Мать и сестру нельзя было волновать. Они вообще неизвестно как воспримут известие о том, что у главы их маленькой семьи появилась девушка, а если узнают, что девушка скомпрометирована перед советской властью, то придут в настоящий ужас, и неизвестно, как это скажется на их здоровье. И совсем не факт, что они примут Катю вежливо. Могут и прогнать.

Поэтому лучше всего сохранить их отношения пока в тайне, говорил Владик. Ничего в жизни он так не желает, как быть с Катей, но для начала совместной жизни нужно выбрать подходящий момент. Пусть ситуация немного прояснится, контроль властей над человеческой жизнью немного ослабнет, дышать станет посвободнее, тогда он представит Катю как свою невесту, а тем временем будет ее защищать, как рыцарь.

В одном отношении его поведение действительно было рыцарским, но Катя не могла отделаться от неприятного чувства, что в этот раз целомудренными их отношения остаются только потому, что согрешить им негде. «Встречались бы летом, давно бы он утащил меня под какую-нибудь елочку на лесной полянке», — прикидывала она, удивляясь собственному цинизму.

Узнав, что на детский праздник можно привести свою половинку, ибо в ЦПКиО места много, Катя позвала Владика, но он, подумав немного, отказался. Сказал, что не хочет ее компрометировать перед сослуживцами, ведь они еще не муж и жена.

Это было слишком тонко по нынешним временам, но, пожалуй, справедливо, если Владик не хотел брать на себя никаких обязательств по отношению к ней. Если бы они появились вдвоем, то те молодые люди, которые могли бы захотеть поухаживать за Катей, увидев ее с кавалером, отказались бы от этой идеи.

Такая порядочность была, конечно, похвальна, но крайне унизительна. Так же как и соображение, что девушке неприлично идти куда-то одной. Не нужно давать Владику лишний повод для обид и подозрений. Рассуждения эти отдавали нафталином, как Таточкина муфта, но каким-то древним, еще не женским даже, а самочьим чутьем Катя понимала, что повод этот Владик себе сохранит, чтобы использовать в подходящий момент. И так хотелось верить, что древнее чутье обманывает, и потому Катя решила его не проверять. Гораздо легче никуда не ходить, ведь единственный способ завоевать доверие человека — не заставлять его тебе доверять.

Немножко было обидно, что не придется показать жениха коллективу, но Катя привычно утешила себя мыслью, что впереди еще много лет, за которые Владик в качестве ее мужа еще успеет коллективу надоесть, и даже, бог даст, с новыми членами семьи, которых пока еще нет, что называется, даже в проекте.

Все впереди, все впереди!

Так она себя подбадривала, но все равно было очень грустно сидеть дома, зная, что вся академия веселится в ЦПКиО, кто-то из комсомольцев подпрыгивает на финише с секундомером в вытянутой руке, засекая точное время и азартно приветствуя лидера лыжной гонки, кто-то водит хоровод с самыми маленькими ребятишками, а Стенбок катается на коньках с какой-то другой дамой. Интересно, вспомнил ли он, привязывая коньки, что предлагал свою руку медсестре Холоденко?

Наверное, нет.

В общем, в этот погожий день Катя сидела дома и злилась на себя, то ли за то, что не пошла на праздник, то ли за то, что ей очень хотелось оказаться там.