22

Петр Константинович и Нина шли чуть впереди, как взрослые, хоть Нина с нежностью несла сверток с куклой и платьем феи, которые Катя с Тамарой Петровной заставили ее взять в качестве новогоднего подарка.

— Стенбок, конечно, гусар, — засмеялся Костя, — решил впечатлить даму фруктами, вообще страшно подумать, сколько он за них в Торгсине отвалил, а в результате все сожрал Петр Константинович.

— Не все, — обиделась Элеонора за сына.

— Не суть. Нравится ему Катя.

— Ты тоже заметил? — Элеонора даже забыла подумать, что, раз Костя так спокойно говорит о влюбленности Стенбока, значит, не влюблен сам.

— Вся академия заметила.

— Боже мой… Катя такая наивная.

— Не волнуйся, Леля, — Костя покрепче взял ее под руку, — Стенбок ребенка не обидит.

— Дай-то бог.

Костя вздохнул и огляделся. Улица была пуста, а дети увлечены разговором.

Мимо прошел какой-то одинокий человек и скрылся в арке, а так, похоже, люди еще вовсю праздновали и не спешили расходиться по домам.

— Как бы она не наделала глупостей, — сказала Элеонора.

— Не волнуйся, — повторил Костя, — она в полной безопасности, Александр Николаевич близко к ней не подойдет.

— Почему ты так уверен?

Костя нахмурился:

— Леля, а ты знаешь, почему Стенбок перешел на сторону красных? — спросил он тихо, чтобы дети не услышали.

— Нет, конечно, откуда. Сагитировали, наверное, большевики, он ведь тогда совсем молодой был.

— Нет, Леля, не поэтому.

— А почему?

— Тяжелая история, — вздохнул Костя, — лучше просто поверь, что он не причинит Кате зла.

Элеонора не считала себя сплетницей, но все же была женщиной, и просто поверить во что-то у нее получалось не слишком хорошо. Поэтому, когда они, сдав Нину родителям и поздравив Полкана с Новым годом, легли спать, она потребовала у Кости объяснений.

— Это очень трудно будет тебе услышать, — предупредил Костя, — я даже не знаю, имею ли право рассказывать.

— Я буду молчать.

— Я знаю. Короче говоря, Александр Николаевич в семнадцатом году женился на сельской учительнице. Он служил в белой армии, а село, где жила его жена, долго было под красными. Наконец село освободили, Стенбок, служивший неподалеку, как узнал об этом, полетел к жене, а нашел, прости за подробность, расчлененный труп, повешенный на площади перед церковью.

— Как?

— Вот так, Леля. Жена Александра Николаевича была большевичкой, и когда в село вошли белые, кто-то из местных на нее донес. И белые совсем нехорошо с ней обошлись. Совсем нехорошо.

Костя нахмурился. У Элеоноры закружилась голова, когда она попыталась представить себе, что чувствовал Стенбок.

— После такого, я думаю, можно понять, почему он переметнулся, — сказал Костя тихо, — и почему он до сих пор один.

— Все можно понять, что делает человек, — вздохнула Элеонора, — а можно и не понимать, просто принять как есть.

— Наверное, он сильно ее любил, раз женился вопреки воле родных. Он ведь аристократ до мозга костей, род свой ведет от Адама или даже раньше, и воспитание получил соответствующее, а вот поди ж ты, женился на большевичке без роду-племени. Любовь преодолела сословные предрассудки и идейные разногласия, и даже то, что Гражданская война развела их по разным лагерям. Все любовь победила, и так страшно все закончилось… Я иногда думаю, что Стенбок перешел к красным, потому что решил жить за жену. Продолжать ее дело.

— Что гадать.

— Ты права. Мы не знаем, что у него на душе, но что он с женщинами ведет себя благородно, это я тебе точно гарантирую.

— Дай-то бог.

Костя обнял ее покрепче:

— Не волнуйся, Леля. Сколько я его знаю, он никогда ничего себе лишнего не позволял.

— Бедный Александр Николаевич…

— Тогда все натерпелись, — вздохнул Костя, — дерьма хватало со всех сторон.

— Не буду спорить с тобой, — процедила Элеонора и почувствовала, как Костя улыбается в темноте.

— Но ты не согласна.

— Не согласна. У красных террор был официальным орудием диктатуры пролетариата, а у белых — эксцессами психопатов в разложившейся армии.

— Но жертвам-то было по большому счету все равно. Ты вот меня до сих пор не можешь простить, что я пошел за красных воевать, но революция началась не на пустом месте, Лелька, и ты сама прекрасно это знаешь. Было бы общество нормально устроено, никто даже не почесался бы. Занимались бы своими делами и смотрели на революционеров как на идиотов.

— Да, оно, конечно, того стоило, — Элеонора аккуратно высвободилась из объятий мужа, — миллионы смертей, голод, массовое сиротство, ради всего вот этого. Соразмерная цена.

— Ладно, ладно, не злись, — Костя снова притянул ее к себе, — да, жизнь сейчас совсем не похожа на то, за что я воевал, но что поделать. Видно, живет у нас неистребимая какая-то бацилла непонятная… Как спаечная болезнь. Кишки не могут свободно перистальтировать, но справляются через силу до поры до времени, а потом бах, непроходимость, требуется операция. Делаешь, рассекаешь спайки, вроде все хорошо, человек поправился и живет, но спайки новые образуются, и через несколько лет опять непроход, опять операция, и так раз за разом, и каждый следующий труднее и кровавее предыдущего.

— Думаешь, у нас зреет непроход и надо готовиться к операции?

— Ой, Леля, какая операция! Непроход, конечно, зреет, но дежурят сейчас не хирурги, а в лучшем случае цирюльники. Они кровопусканиями лечить будут.

— Ты это нигде не ляпни.

Костя кивнул.

— И вообще не каждые спайки требуют операции, — быстро сказала Элеонора.

— Рано или поздно требуют. Лель, не волнуйся, я давно привык к этому дамоклову мечу. После такого ранения у меня вообще каждый прожитый день — это прогул в аду.

— Почему в аду? — невпопад спросила Элеонора, прижимаясь к мужу.

— Хирургов в рай не берут. Операционных сестер еще со скрипом принимают, а хирургов — ни за какие коврижки.

— Ну, слава богу, у меня хватает грехов на совести. Проведем вечность вместе. Это и будет твой ад.

Костя расхохотался, потом, резко оборвав смех, приник к ее губам.

— Тогда об утраченном рае точно жалеть не буду, — прошептал он, — лишь бы с тобой.

Одеяло упало на пол, заскрипела кровать, и они, соединившись в темноте, будто слетали в вечность на разведку, но лягушка сидела на своем месте в самом дальнем уголке души, дышала, раздувая горло, и смотрела на Элеонору своими безжалостными круглыми глазами.

* * *

После Нового года Катя старалась уходить со службы не вовремя, что для личной сестры ведущего хирурга было, конечно, невозможно, но раньше Стенбока и окольными тропами, чтобы случайно не столкнуться с ним на территории.

На случай, если бы Александр Николаевич пришел с инспекцией в оперблок, у нее был готов план укрыться в душевой. Туда деликатный Стенбок точно не сунет свой любопытный нос.

Кате не хотелось с ним видеться, потому что Александр Николаевич поздоровается с нею первый, назовет по имени, а это будет неправильно, ведь он не здоровается с другими рядовыми сестрами и не помнит, как их зовут.

«Кажется, — весело думала Катя, без приключений миновав опасную зону и маршируя к трамвайной остановке, — меня исключили из института за кумовство не совсем без вины, а, так сказать, авансом. В институте ничего такого не было, а тут я правда становлюсь на особом положении, потому что внучка Тамары Петровны Холоденко и Воиновы хорошо ко мне относятся. Тоже, кстати, не потому, что я такая хорошая, а потому, что внучка. Прямо как в поговорке, за что боролись, на то и напоролись. Но, видно, люди не машины, всегда человеческое присутствует, а если его искоренять, то только хуже. Надо самой стараться быть скромнее, знать свое место и не злоупотреблять благожелательным отношением. Оправдать доверие коллектива…»

Припомнив этот затертый лозунг, Катя засмеялась. Был уже пятый час вечера, но солнце еще светило из-за крыш, а в высоком голубом небе виднелась легкая, как облачко, тень луны. Катя загляделась. Сегодня она была похожа на колобок с разинутым ртом.

Снег весело скрипел под ногами, сосульки поблескивали в солнечных лучах, и Катя подумала: «весна не за горами», хотя до той оставалось еще долго-долго, еще много темной ленинградской зимы, морозов и снега.

— Добрый день, Катюша, — произнес вкрадчивый голос над самым ухом.

Катя резко обернулась. Рядом стоял незнакомец и ласково улыбался.

— Кто вы? — воскликнула она. — Что-то случилось? С Татой?

Человек улыбнулся еще шире:

— Что вы, Катюша, почему сразу надо думать о плохом? Все с вашей Таточкой в порядке.

Катя выдохнула и посмотрела на него внимательнее. Ничем не примечательный человек средних лет, среднего роста, в обычной шляпе и пальто. Так выглядят все ИТР и даже некоторые рабочие. Лицо под шляпой приятное, даже благородное, с высокими скулами и четким решительным ртом.

— Кто вы и что вам нужно? — спросила она резко.

— Не бойтесь, Катюша, я не причиню вам вреда. — Он вежливо, но крепко взял Катю под локоть. — Давайте-ка мы с вами прогуляемся и спокойно поговорим.

— Кто вы? — повторила она, хотя уже понимала кто.

— О, трамвайчик! Ваш? Побежали.

Незнакомец галантно подсадил Катю на подножку, дождался, пока она оплатит билет, а сам махнул перед кондуктором книжечкой красного цвета. Кате он, впрочем, ее не показал, а быстро спрятал во внутренний карман пальто, обернулся и, снова взяв ее под локоток, сказал с приятной улыбкой:

— Побеседуем как друзья.

Когда трамвай подошел к Катиной остановке, он первым начал пробираться к выходу, не дожидаясь от нее сигнала, значит, знал, где она живет.

Незнакомец помог выйти сначала женщине с коляской, потом подал руку Кате. Она приняла.

За пятнадцать минут, что они ехали в трамвае, небо погасло, тени удлинились, и осталось совсем чуть-чуть до наступления сумерек. А снег все так же весело скрипел под ногами и ждал, когда зажгутся фонари, чтобы рассыпаться разноцветными искрами.

— Хороший денек, — собеседник снова улыбнулся, — легкий морозец, самая подходящая погода для дружеской прогулки. Верно, Катюша?

Незнакомец не обязан был знать, что она ненавидит, когда ее называют Катюшей.

Она пожала плечами:

— У меня дома еще много дел.

— О, тогда не буду вас сильно задерживать! Дом это святое! Итак, к делу. — Незнакомец огляделся и подвел Катю к школьной ограде.

Так они производили впечатление мирной семейной пары, ожидающей своего ребенка с какого-нибудь кружка.

— Мы наблюдаем за вами, Катя, и считаем, что вы можете принести пользу родине в качестве нашего внештатного сотрудника, — произнес незнакомец тихо и вкрадчиво, отчего Катя не сразу поняла мерзкий смысл его слов.

— Простите, нет, — быстро сказала она и попыталась вырвать руку, но у незнакомца оказалась железная хватка.

— Подумайте лучше, — продолжал он с той же любезностью.

— Поищите доносчиков в другом месте!

Незнакомец весело рассмеялся:

— Катя, милая, этого добра как раз хватает, не знаем, куда девать! Нам нужны такие сотрудники, как вы, умные, честные, умеющие критически мыслить и отличать антисоветскую агитацию от обычных разговоров.

— Я никогда не слышала антисоветскую агитацию, ни дома, ни на службе, ни в кругу друзей.

— А мы научим вас слушать внимательнее, и не друзей, а врагов. — Незнакомец снова огляделся, но народу вокруг них не было. В школе, видно, оставались только большие ребята, которые ходят без сопровождения родителей, а редкие прохожие спешили по своим делам и не обращали никакого внимания на обычную пару, занятую обычным житейским разговором.

— У меня нет врагов, — процедила Катя.

Она уже поняла, что жизнь ее кончена, но еще не почувствовала этого. Щеки еще пощипывало от мороза, еще приятно было смотреть, как опускаются сумерки, будто занавес в театре, и в доме напротив зажигаются высокие узкие окна. Таточка тоже зажгла торшер, поставила на примус картошку и заправила любимую кислую капусту Кати сахаром и постным маслом. А внучка, может, не придет сегодня домой, еще немножко подышит ленинградским вечером, и все исчезнет, и сумерки, и картошка, и свет в окне.

— Врагов советской власти, — произнес незнакомец торжественным шепотом, — вы сами видите, Катя, какое настало тяжелое время. Враги повсюду, буквально пронизывают общество сверху донизу! Как вы думаете, если бы у них везде не было своих людей, разве сумели бы они совершить злодейское убийство товарища Кирова?

Она снова пожала плечами.

— Масштаб преступления изобличает масштаб преступной организации!

Эти слова собеседник отчеканил так, будто уже произносил их с трибуны.

— У них везде свои люди, значит, и мы должны везде иметь своих, чтобы вовремя реагировать и не допускать больше таких чудовищных злодеяний!

«Враги Кирова убили, это чудовищно, а вы полстраны голодом заморили, это ничего. Это так и надо». В принципе, можно было сказать это и вслух, все равно пропадать, но Катя не хотела вступать в диалог с сотрудником НКВД.

— Катя, вы умны, решительны, способны на поступок. Главное, умеете держать удар.

— Вы мне льстите.

— Ничуть. Прежде всего, я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь — я вам не враг.

— Спасибо, поняла.

Незнакомец засмеялся:

— Катюша, вы прелесть. Ах, забыл еще одно ваше прекрасное качество — вы честны, и, поверьте, вам не придется лгать и наговаривать на людей. Ничего, кроме правды, мне от вас не будет нужно. Вы сейчас уперлись в одно — доносить позорно, но разве изобличить преступника донос? Предотвратить террористический акт — донос? Подумайте, разве спасенные жизни не дороже вашего чистоплюйства?

— Если мне станет известно о готовящемся злодеянии, я и так сообщу в милицию.

— А вы думаете, вас там будут слушать? Какая-то девочка с улицы пришла, несет какую-то чушь, пока они разберутся, что к чему, преступники давно все сделают и скроются. Другое дело, когда вы сигнализируете сразу мне. Доверяя вам, я немедленно приму меры.

— Но вероятность того, что я узнаю о готовящемся преступлении, крайне мала, — буркнула Катя, — практически равна нулю. У меня нет знакомых преступников.

Незнакомец тяжело вздохнул и демонстративно закатил глаза, показывая, как его удручает Катина тупость:

— Возвращаемся к началу нашего разговора. Враги очень хитро замаскировались. Любой человек из вашего окружения может оказаться заговорщиком.

— Послушайте, но я вряд ли буду вам полезна, потому что у меня очень маленькое окружение. С бывшими сокурсниками я не общаюсь, а на работе не успела пока завести ни с кем близких отношений. Я одинокий человек. Понимаете? Натура такая. Я ни с кем не откровенничаю, и со мной тоже никто не делится.

Это была почти правда, но Катя понимала, что подобные аргументы незнакомец слышал слишком часто, чтобы принимать во внимание.

— А кстати, хорошо, что напомнили, — перебил он. — В институте мы вас восстановим, об этом не волнуйтесь. До весны поработаете в операционной, а в сентябре пойдете учиться. По справедливости сказать, вы этого заслуживаете, как мало кто другой, а в институте вашем, знаете ли, такое троцкистское гнездо, что мы рады каждой паре рук.

— Точнее ушей, — сказала Катя.

— Верно. И глаз. Ах, Катюша, вынырните на секунду из ваших косных установок и оглядитесь по сторонам. Целый мир перед вами открывается, и какой! А?

Он широко повел рукой, будто отводя невидимый занавес. Но картина перед глазами осталась прежней: заснеженная улица в сумерках и редкие торопливые прохожие.

— Вы нам поможете, и мы вам поможем, — продолжал он, еще понизив голос, — бабушку вашу хоть завтра вернем на работу.

— Такой ценой не думаю, что она захочет.

— А вы, во-первых, за других не решайте, а во-вторых, мы ей не скажем.

Незнакомец снова засмеялся, аккуратно снял полоску снега, застывшую на школьной ограде, слепил из нее снежок и запустил в кривое узловатое дерево, росшее в углу двора. Снежок прилип к растрескавшейся темной коре.

— Теплеет, — сказал незнакомец, отряхивая руки.

Пользуясь тем, что он отпустил ее, Катя медленно пошла по тротуару.

— Я вам не враг, — повторил незнакомец, догнав ее и снова взяв под локоть, но теперь уже не крепко, а галантно, чтобы она не поскользнулась на утоптанном снегу, — очень важно, Катя, чтобы вы это поняли. Я служу нашей советской родине, надеюсь, что вы тоже, а раз цель у нас одна, почему бы не объединиться?

Катя не ответила. Подождав немного, незнакомец весело воскликнул, что молчание знак согласия.

— Почти пришли, — сказала Катя.

— А я почти все сказал, что хотел, видите, какие бывают совпадения. — Незнакомец остановился и взял ее руку в свои, как влюбленный. — А если серьезно, то меньше всего я хочу, чтобы вы работали с нами из-под палки, от страха. Надеюсь, наше сотрудничество станет результатом вашего сознательного выбора. Засим, как говорится, разрешите откланяться, а вы подумайте над тем, что я вам сказал, прикиньте перспективы, а через недельку-другую я вас вызову к себе, и все оформим. Очень приятно было с вами прогуляться.

С этими словами он развернулся и ушел, а Катя долго смотрела ему в спину, понимая, что жить ей осталось всего неделю.