23

Мура, как и Воинова, порой украдкой пользовалась услугами Пелагеи Никодимовны. Обе дамы знали друг за другом этот грешок, и обе делали вид, будто не знают. Соседка за умеренную плату с удовольствием готовила для них, гладила своим старинным утюгом, после которого белье приятно пахло костром, но за более трудную работу не бралась. Мыть полы и стирать приходилось самой. В прачечную носили только постельное белье и скатерти, а остальное брезговали, представляя, с чем оно стирается в одном корыте.

В общем, первую половину дня Мура посвятила хозяйственным делам. Водя манжетами сорочки мужа по стиральной доске, она мечтала об отдельной квартире и домработнице, которая выполняла бы всю эту нудную и тяжелую работу, пока сама Мура… Собственно, что? Чем полезным она займется, освободившись от быта? Будет штудировать газету «Правда», чтобы разъяснять генеральную линию партии на общих собраниях коллектива? Передавать сигналы бдительных сотрудников вроде Антиповой в НКВД? Так там, в принципе, и без нее прекрасно справляются, вон Добужинского взяли, хоть на него никто доносов не писал. Она — руководитель партийной организации крупного учреждения, единственного в стране, имеет право на отдельную квартиру, но заслуживает ли ее, вот вопрос. Что-то хорошее сделала она на своем руководящем посту? Гуревич людям зрение возвращает и живет в коммуналке, а она что? Газеты вслух читает на собраниях?

Грязь с манжет и воротничка наконец отошла, Мура еще немного пожамкала белье в мыльном тазу, отжала и поставила полоскать. Пальцы от мыла и горячей воды покраснели, распухли, кожа на ладонях сморщилась и побелела. За пару часов эта краснота исчезнет, но все равно по рукам понятно, что она сама делает черную работу. Ладно, ничего, пусть товарищи видят, что она не гнушается никаким трудом.

Прополоскав белье второй раз, Мура стала выжимать, выкручивать до последней капли, чтоб быстрее высохло. Сила в руках еще осталась. Небольшие кисти, тонкие, но мускулистые предплечья — красивые у нее были руки, и ловкие. Раньше со сбруей легко управлялась, теперь вот с бельем. Что ж, жизнь не стоит на месте, новый день — новые задачи.

Хлопая рубашками мужа, как парусами, Мура развесила белье в комнате за кухней. Вдруг стало весело. Отдельная квартира, домработница, тоже еще барыня нашлась! Революция вообще-то делалась для того, чтобы все жили хорошо, а не только борцы за народное счастье. Да, положена ей квартира, но для этого надо ходить в жилкомиссию обкома, заявления писать, доказывать свой героический вклад в дело Ленина — Сталина, собирать кучу бумажек, а лучше всего дружить с председателем. То есть унижаться, унижаться и еще раз унижаться. Вот Гуревич если пойдет, то ему есть что сказать, равно как и Воинову. Прооперировали столько-то, спасли столько-то, прозрело столько-то. Только слушать их никто не станет. Хоть вы весь мир спасите, а квартира вам не положена, и все!

Отмыв насколько возможно руки от запаха хозяйственного мыла, Мура вернулась к своим щам, которые у нее булькали на примусе на самом малюсеньком огонечке, чтобы капуста, по выражению Пелагеи Никодимовны, «раскрепощалась».

Выудив из кастрюли целую картофелину, Мура растолкла ее и бросила обратно в суп. Так щи становились гуще и наваристей, и могло показаться, что где-то в их глубинах таится мясо.

На второе она приготовила пшенную кашу с селедкой, под которую мужу, небольшому ее любителю, полагалась рюмка водки.

За обедом Виктор поворчал, что Нина не помогает матери по хозяйству, вечно носится хвост трубой как последняя эгоистка. Домашних обязанностей знать не знает, только своими делами занимается, а мать уродуется. Изуродованная мать в ответ улыбалась и говорила, что жизнь такая, успеет Нина еще узнать. Даже хлебнуть. А пока пусть наслаждается счастливым детством. Революцию делали для того, чтобы следующие поколения жили лучше предыдущих, а не хуже.

— Я буду помогать, мама, ты только скажи, что делать! — обещала Нина.

— Ты уже взрослая, сама должна понимать, — наставительно перебил Виктор.

— Нет, я скажу, скажу, Ниночка! — засмеялась Мура. — Давай так, в плане быта я организатор, а ты исполнитель, договорились?

— Конечно, мама.

— А исполнительская дисциплина состоит не только в том, чтобы делать то, что приказывают, но и в том, чтобы не делать того, о чем не просят.

— Хорошо, мамуля. Посуду помою?

— Да давай уж сегодня я, все равно руки распарила. Ты с Петром Константиновичем на площадку собиралась?

— Да.

— Ну иди. Оденься только потеплее.

— Балуешь ты дочку, — вздохнул Виктор, — знаешь, как раньше говорили: кто жалеет розги, тот не жалеет ребенка.

— Папа, что за дикость!

Виктор добродушно рассмеялся:

— А вот был бы я старорежимный отец, взял бы ремень, и сразу ты узнала бы, дикость или не дикость! Ладно, беги, но учти, что, если твой будущий муж вернет нам жену-неумеху, мы с мамой тебя назад не примем.

Мура знала, что родители должны выступать перед детьми единым фронтом, поэтому не сказала ничего из того, что она думает про мужей, на пороге коммунистического общества попрекающих жен домашним хозяйством, просто расцеловала дочь и проверила, чтобы та надела шерстяные носки и варежки.

— Построже надо быть, — сказал Виктор, когда Нина убежала, — ты с ней все нянчишься, будто ей год.

— Нормальная у нас дочка, трудолюбивая и ответственная. Просто сейчас у нее первая задача учиться, а не сорочки твои стирать.

Пожав плечами, Виктор устроился в кресле со старым номером журнала «Тридцать дней». Листая страницы, он улыбался, видно, напечатали что-то смешное.

Мура собрала тарелки и пошла в кухню их мыть.

Закончив, она внезапно поняла, что страшно устала, и опустилась на табуретку, положив на колени тяжелые руки, красные, как лапы у гуся. У того гуся, который шипел на нее летом, так давно, а как будто вчера…

В комнату не хотелось возвращаться, и она просто сидела, ждала, пока кто-нибудь выйдет покурить, чтобы попросить папироску.

В коридоре послышались шаги, и в кухню вплыла Пелагея Никодимовна.

— Марь Степанна! Хорошо, что вы тут! — заговорщицки улыбнувшись, соседка достала из уже известного Муре шкафчика известный же графинчик. — А я как раз хотела Сергея Мироновича помянуть. Сегодня сороковины, а все-таки крещеная душа…

— И то правда, Никодимовна, — сказал Воинов с порога, — давайте помянем. У нас сало есть как раз под вашу знаменитую настойку.

— И баночка маринованных грибов, — добавила его жена, входя со стопкой тарелок, — сейчас быстренько посудку помою и достану.

— А у меня шикарные галеты, — Мура поднялась с табуретки и открыла свой шкафчик, прикидывая, что еще можно приложить к общему столу, — вобла еще отличная есть, жирненькая.

— Оставьте, девки, зачем жирное? Только что ж пообедали все. — Пелагея Никодимовна, кряхтя, наклонилась под свой стол, и через минуту вынырнула с деревянной миской, полной крепеньких огурцов, пахнущих медом и смородиной. — Вот! Мировой закусон!

— Ах, Никодимовна, что вы делаете со мною, — воскликнул Воинов, а Муре вдруг стало неловко, что у нее нет таких домашних запасов, которыми можно похвалиться перед соседями, — ей-богу, душу продам за ваши огурчики!

— Давайте, Марь Степанна, — говорила довольная Пелагея Никодимовна, расставляя на своем столе тарелки и маленькие пузатые рюмочки, — зовите вашего супруга, а я к Сосновскому постучусь, он вроде дома. Опять нам тут все формалином провоняет, но куда деваться, живой человек, хоть и якшается с трупами целыми днями.

— Давайте, Мария Степановна, — повторила Воинова, улыбаясь, — это никак не отразится на наших служебных отношениях.

— Не отразится, — пообещала Мура и пошла за Виктором.

* * *

… — Я сам не пойду и тебе не советую, — сказал муж и перевернул страницу.

— Да пойдем, помянем…

— Мура, ты с ума сошла? Участвовать в религиозном обряде, да еще в такой сомнительной компании… — Виктор со вздохом отложил журнал и закатил глаза, будто был пастором, а Мура — злостной грешницей.

— Чего это в сомнительной? Все мои сослуживцы.

— Ну да, ну да. Одна ходит нос задрав, явно бывшая, муж ее прикидывается подкидышем без роду-племени, хотя видали мы таких подкидышей. У тебя волосы дыбом встанут, когда этого Воинова разъяснят и окажется он граф или что похуже. Это враги закоренелые, а ты сама с ними хороводишься, да еще Нине разрешаешь!

Мура пожала плечами:

— Ты отец, возьми да запрети!

— Интересно как, когда ты ее разбаловала вусмерть! Родители для нее не указ. Так, прислуга, принеси-подай.

— Ты ошибаешься.

— Да? — Виктор нарочито округлил глаза, изображая изумление. — А ты сама попробуй, запрети ей дружить с Петькой. Знаешь, что будет? Она тебя пошлет подальше, а ему наябедничает, что ты запрещаешь, он наябедничает родителям, и будет у тебя дикий скандал и дома, и на службе.

Мура задумалась. Да, пожалуй, тут Виктор прав. Но с другой стороны, разве она в возрасте Нины иначе себя вела? Попробовала бы мама запретить ей ходить с отцом на собрания и разносить листовки… А ведь тогда нравы были посерьезнее, чем теперь.

— Ладно, ну пойдем. Там не только Воиновы будут. К Никодимовне и Сосновскому у тебя, надеюсь, претензий нет?

— Как посмотреть, Мурочка, как посмотреть. Сосновский тип довольно мутный, а бабка только и ждет, как втереться к тебе в доверие.

— Это зачем еще? — засмеялась Мура.

— Мало ли зачем. Скажет, я тебя тем угощала, этим, пила ты со мной за одним столом, все, теперь должна!

— Ой, ладно тебе! Я ей и дать-то ничего не могу, простой поварихе.

— А простота, моя дорогая, как известно, хуже воровства. Дай простому человеку палец, он руку откусит, дело известное. Поэтому таким руководящим работникам, как ты, кстати, и полагаются отдельные квартиры. Чтобы соседи на голову не садились.

Мура с тоской посмотрела на Виктора. Симпатичный, сытый мужчина в расцвете лет, сидит, читает журнал, в котором печатают интеллигентные произведения для интеллигентных людей, а не всякую дешевку. Читает с удовольствием, понимает тонкие смыслы, наслаждается красивым языком… «Господи, как же я хочу тебя любить! — чуть не выкрикнула она вслух. — Дай мне хоть что-то, хоть малую малость, за которую я могла бы зацепиться! Я хочу гордиться тобой, радоваться за тебя, доверять тебе, а вместо этого радуюсь, когда ты задерживаешься на службе. Позволь, пожалуйста, мне полюбить тебя снова! Снова ли?»

Мура смотрела на Виктора, который, посчитав вопрос решенным, опять взял журнал. И не могла понять, почему вышла за него замуж. Черт возьми, у нее не сохранилось даже воспоминаний о том, как она была влюблена. Только о грубых руках и теле, таком тяжелом, что во время совокупления Муре всегда казалось, будто на нее упал труп.

— Не хочешь, сиди, а я пойду, — сказала она.

Виктор пожал плечами:

— Твоя воля.

— Не хочу, чтобы говорили, будто я зазналась.

— Ты просто хочешь выпить.

— Да, хочу! И выпить, и закусить огурчиком Пелагеи Никодимовны, и помянуть человека, черт возьми, хочу.

— Так ты верующая у нас?

— Веры нет давно, а традиции остались и требуют свое.

Мура вышла из комнаты, с трудом не хлопнув дверью, и вернулась в кухню, где Сосновский вовсю рекламировал какой-то весьма подозрительный напиток.

— Чистейший ректификат на клюкве! — восклицал он с восторгом, потрясая бутылкой, в которой плескалась густая жидкость рубинового цвета. — Нектар и амброзия, напиток богов!

Воинов, слава богу, сказал, чтобы он потчевал своим напитком богов именно богов, а не простых смертных, среди которых дамы и один товарищ с синдромом мальабсорбции.

Бормоча, что товарищи ничего не понимают в высоком искусстве употребления казенного спирта, Сосновский убрал свою клюковку под стол. Мура начала было про усталость мужа и его срочную работу, но ее не дослушали. Кажется, никто не расстроился, что Виктор не пришел.

Разлили по рюмкам проверенной настойки Пелагеи Никодимовны и выпили не чокаясь.

— Земля пухом, — произнес Воинов.

Сосновский вздохнул и закусил огурчиком.

— Умел покойник вдохновлять людей, — сказал он с улыбкой, — не отнимешь.

— Враги отняли, — буркнула Мура.

— Думаете, враги? Троцкисты? — Пелагея Никодимовна подцепила вилкой маринованный грибок Элеоноры Сергеевны.

Он выглядел так аппетитно, что Мура тоже взяла.

— Конечно, враги. Троцкистско-зиновьевская оппозиция, кто же еще, — отчеканила она.

— А я слыхала, что этот Николаев Кирова из ревности убил. — Пелагея Никодимовна, наверное, понимала, что не стоит такое говорить вслух в присутствии партийного работника, но женская тяга к сплетням пересиливает все, даже инстинкт самосохранения. — Вроде он их застал на горячем, и прямо во время этого дела Кирова и порешил!

Мура встрепенулась, но ее опередил Воинов:

— Никодимовна, ну зачем вы повторяете всякую дичь!

— За что купила, Георгич, за то и продаю. От себя ничего не выдумала.

Воинов поморщился:

— Не знаю, где вы это слыхали, но это бред собачий, и ничего больше!

— Да? Откуда такая уверенность, Константин Георгиевич? — вмешался Сосновский.

«Оттуда, что мы сейчас все вместе поедем в Большой дом за такие разговорчики», — хотела сказать Мура, но вместо этого потянулась за следующим грибочком.

— Помилуйте, Василий Яковлевич, мы скромные преподаватели высшей школы, и то двадцати четырех часов в сутках нам не всегда хватает, а у Сергея Мироновича забот было в тысячу раз больше, чем у нас с вами. Вы представьте себе на минуточку, какого масштаба стройки он поднимал, какие производства запускал! Тут уж, знаете ли, ни времени ни сил за девочками бегать не остается даже у записного ловеласа, а Киров был хороший семьянин.

— Ах, не судите о людях по себе, — засмеялся Сосновский.

— А я и не сужу. Просто слухи живучи, и мне противно, что к имени достойного человека прилипает такая грязь безо всяких реальных оснований.

— Вот именно, — сказала Мура.

— Сами подумайте, — продолжал Воинов, — если что можно точно сказать о служебном романе, так это то, что о нем узнают сразу, порой еще до того, как любовники переспят.

Сосновский засмеялся, а Пелагея Никодимовна многозначительно покачала головой. Мура потупилась, хотя у нее не было служебного романа.

— Насколько нам известно из материалов следствия, Мария Степановна не даст соврать, Николаев давно планировал убийство.

— Верно, Константин Георгиевич, — кивнула Мура, — еще в октябре его задерживали возле дома Кирова, но отпустили, потому что все документы были в порядке. И потом уже, после преступления, при обыске вроде бы нашли дневники и планы покушения, свидетельствующие о том, что он тщательно готовился. Это был заговор врагов.

— Заговор не заговор, а если Николаев хотел убить Кирова из ревности еще в октябре, то по Смольному уже тогда должны были ходить слухи о романе Сергея Мироновича с его женой, поскольку она тоже работала в обкоме. Но ведь ничего такого не было, Мария Степановна?

— Не было.

— И до вас, Никодимовна, обязательно бы донеслось, — улыбнулся Воинов, — еще при жизни Кирова вы бы в очереди почерпнули, что у Мироныча шуры-муры с сотрудницей Смольного. Слыхали что-то такое?

Отрицательно покачав головой, Пелагея Никодимовна наполнила рюмки.

— Ну вот, — продолжал Константин Георгиевич, — а уж эта водевильная трактовка, что муж якобы застукал на горячем, и в аффекте застрелил, это вообще ни в какие ворота! Киров, конечно, не такой великий гений всех времен, как Иосиф Виссарионович, но дверь кабинета перед прелюбодеянием ума хватило бы закрыть.

Элеонора Сергеевна улыбнулась:

— Берите грибочки.

— Это божественно, — хором воскликнули Мура и Сосновский.

— А самое главное, — сказал Сосновский, прожевав гриб, — я видел протокол вскрытия, и повреждения лобной области ясно говорят о том, что человек упал с высоты собственного роста. Поэтому, простите, дамы, за натурализм, версия, что он в момент выстрела лежал на женщине, не имеет никакого отношения к реальности.

— Сергей Миронович пал жертвой заговора, — сказала Мура, поднимая рюмку.

— Заговора, да. — Воинова тоже подняла рюмку и, прячась за нею, улыбнулась холодно и зло.

Мура поняла, что она имеет в виду, и что, будучи психически здоровым человеком, ни за что не произнесет вслух. В городе осторожно бродили слухи о том, что Кирова убили по приказу Сталина, который увидел в более молодом, деловом и обаятельном Сергее Мироновиче серьезного конкурента. «А заодно и казус белли, — вдруг подумалось ей с пугающей ясностью, — надо же чем-то оправдать уничтожение всех своих противников и конкурентов».

Мура залпом выпила и тряхнула головой, прогоняя дикие, недостойные партийного работника мысли.

— Не было никакого заговора, — сказал Воинов тихо, — а были хаотичные и непредсказуемые действия психически больного человека, которые именно в силу своей непредсказуемости привели его к реализации его болезненных идей.

— А вы почему так уверенно ставите диагноз? — спросила Мура.

Воинов пожал плечами и улыбнулся:

— Мария Степановна, сейчас не Средние века, хирург нынче считается врачом, а не цирюльником, и имеет право разбираться не только в своей узкой области. Не будучи психиатром, я не лезу в дебри душевных расстройств, но при такой яркой клинике моих знаний вполне достаточно. Смотрите, человек, отец семейства, имеющий на иждивении двоих маленьких детей, больше полугода не работает, а мечтает о великих должностях, не имея на это, в общем-то, реальных оснований. Здоровый человек так не поступит, ибо понимает обязательства перед семьей и свои реальные возможности, то есть ориентируется в месте, времени и собственной личности.

— Если каждого дармоеда в психи записывать, то никаких врачей на них не хватит, — вздохнула Пелагея Никодимовна.

— Согласен. Есть просто сволочи и пропойцы, сидящие на шее жен, но они обычно убивают своих собутыльников и тех же жен, а не крупных партийных деятелей. И если убивают, то внезапно, по пьянке, а не носятся с этой идеей, как с писаной торбой. Едем дальше. Поведение во время убийства. Вместо того, чтобы попытаться скрыться, что ему при наличии заряженного оружия было бы не так сложно сделать, Николаев совершает попытку суицида, а затем падает в глубокий обморок, потребовавший его помещения во вторую психиатрическую больницу, где ему и надлежало находиться до сих пор.

— А если он притворялся? — спросила Мура.

— Зачем?

— Чтобы мы именно приняли его за психа-одиночку и не стали искать его сообщников.

Воинов задумался, а Пелагея Никодимовна вновь наполнила рюмки, разлив остатки настойки с аптекарской точностью.

Мура поднялась с табуретки и достала из шкафчика раскритикованную воблу.

— Закусывайте, пожалуйста.

— О! — воскликнул Сосновский, плотоядно потирая руки, отчего в кухне остро запахло формалином. — Сейчас мы ее…

— Давайте лучше я сама, Василий Яковлевич, — мягко заметила Мура, — Элеонора Сергеевна, можно попросить ваш острый нож?

Воинова кивнула, и Мура, быстро удалив засохшие внутренности, нарезала воблу на тонкие полосочки и красиво разложила на своей любимой тарелочке с цветами.

— Мне такая трактовка не приходила в голову, — Константин Георгиевич нахмурился, — вы думаете, Николаев симулировал сумасшествие, чтобы его признали невменяемым, и хотел таким образом избежать суда, а заодно и обрубить все нити к сообщникам, ибо всем известно, что сумасшедшие всегда действуют самостоятельно, в одиночку, повинуясь своим галлюцинациям и больной логике, которую здоровые люди постичь не в силах.

— Выражение псих-одиночка не зря пошло в народ, — усмехнулся Сосновский.

Воинов покачал головой:

— Да, Мария Степановна, пожалуй, это аргумент. Матерый враг мог выбрать такую тактику. Только Николаева сразу после убийства Кирова осматривали лучшие психиатры города и сочли острую психотическую реакцию вполне реальной. И потом что ж, он за полгода начал притворяться, выкидывая одно коленце за другим? Со скандалом исключили из партии, со скандалом восстановили, не слишком ли громоздкая и неочевидная имитация сумасшествия?

— Тщательно подготовился, чтобы вы поверили. Константин Георгиевич, если это был масштабный заговор врагов нашей родины, они все продумали до мелочей. На вице-короля Индии наших психиатров не возьмешь, — засмеялся Сосновский, — старая школа…

— Да? Что ж, не буду спорить. В конце концов, в медицине на вопрос «а бывает ли?» только один ответ «да, бывает». Поэтому не могу отказать версии, что преступник был виртуозом маскировки, в праве на существование, но лично мне представляется, что Николаев был человек с расшатанной психикой, теперь уже не установишь, в силу каких причин. Не исключено, что врожденная патология наслоилась на нервные потрясения и усугубилась плохим питанием и авитаминозом. Точно так же мог проявляться дебют шизофрении. Насколько мне известно, в минуты просветления Николаев сам понимал, что болен, требовал лечения в санатории на Черном море, что, кстати, могло бы облегчить его состояние хотя бы на время. Дали бы ему путевку, куда он просил, а не в область, глядишь, и Киров остался бы в живых.

С этими словами Воинов поднялся и отошел к своему кухонному столу.

— Заговорщики бы не отступились, — упрямо повторила Мура, — не Николаев, так нашли бы другого исполнителя.

Воинов поставил на стол тарелочку с хлебом:

— Закусим, товарищи, а то и правда у нас что-то развязались языки. К тому же завтра на службу, и всем нам потребуется ясная голова.

— Отличная вобла, Мария Степановна, — улыбнулась Воинова.

— Спасибо.

Чувствуя, что слегка захмелела, Мура съела кусок хлеба с воблой и закусила божественным огурчиком.

Выпив по последней рюмке за упокой души Сергея Мироновича, стали расходиться. Пелагея Никодимовна вызвалась убрать со стола и помыть посуду, Воинова ушла к себе, а Константин Георгиевич открыл форточку в комнате за кухней и достал папиросы.

— Мария Степановна, я буду в окно дымить, можно? Очень постараюсь, чтобы не попало на ваши сорочки.

— Можно, если вы меня тоже угостите, — засмеялась она.

— Милости прошу.

Взяв папиросу, Мура наклонилась к его сложенным ковшиком сильным, небольшим для мужчины ладоням, в которых мерцал огонек спички.

— Вы бы поменьше дедуктировали, — прошептала она, выпрямляясь, — а то сами знаете.

— Знаю, Мария Степановна. Я только в узком кругу, среди своих.

— Кирова убили троцкисты, это установленный факт.

Воинов затянулся, сдвинув густые черные брови:

— Как обыватель, соглашусь. У меня нет оснований не доверять военной коллегии Верховного суда. Но как врачу мне очень трудно примириться с тем, что расстреляли душевнобольного.

— Далеко не факт, что Николаев был душевнобольной.

Воинов снова задумчиво затянулся:

— Да, конечно, в таких делах всегда сложно сделать окончательное заключение. Есть очень талантливые притворщики, но в любом случае для общества полезнее, если мнимый больной сидит в психбольнице, чем если расстреливают настоящего сумасшедшего.

— Но он ведь совершил такое страшное преступление!

— О, безумцы еще не такие дела проворачивали! Но, Мария Степановна, давным-давно принято человечеством, что, если попроще сказать, дурак — явление природы. Он за себя не отвечает, поэтому его нельзя судить.

— Даже если он убивает людей?

— Слушайте, но вот представьте, человек заболел тифом. Вы будете его ругать за то, что у него сыпь и высокая температура? Нет, потому что вы понимаете, что это симптомы его болезни и он не в силах по собственной воле от них избавиться, как бы ни хотел. Точно так же неадекватные поступки и преступления могут быть симптомом душевной болезни. Человек и рад бы быть здоровеньким, но увы…

— А как бы вы ленинградцам объяснили, что убийца нашего Мироныча благоденствует в психушке? — хмыкнула Мура, от души глотнув горького дыма.

— Да уж как-нибудь, — улыбнулся Воинов, — сказал бы, что гуманизм и милосердие еще не сданы на свалку истории. Что ни при каких обстоятельствах нельзя добивать раненых и больных, это та черта, за которую люди не должны заступать, если хотят оставаться людьми. А вообще, думаю, ленинградцы это и без меня прекрасно знают, только молчат.

— И вы больше молчите, Константин Георгиевич.

Сделав глубокую затяжку, Воинов медленно выдохнул, следя, как обещал, чтобы весь дым уходил в форточку:

— Хорошо Сосновский сказал, что Киров умел вдохновлять. — Воинов мягко взял ее за руку и пожал: — У вас, Мария Степановна, тоже есть этот дар.

— Да ну что вы…

— Есть, есть. Вы берегите себя.