26

В конце рабочего дня к ним в оперблок заглянула Элеонора Сергеевна, побеседовала с Татьяной Павловной о нехватке материала и наглости некоторых докторов, а на обратном пути подошла к Кате и попросила зайти, «если вы, Катенька, никуда не торопитесь».

Кате так не хотелось ни с кем общаться, что она хотела соврать что-нибудь, но не сумела, и, закончив работу, отправилась к Элеоноре Сергеевне.

Та сидела в своем крохотном кабинетике и заполняла журналы.

— Катенька, хорошо, что пришли, — улыбнулась она, — сделаю чай? Наполовину копорский, но с сахаром вполне…

— Ну что вы, не беспокойтесь, — забормотала Катя. Усевшись на табуретку, она сцепила руки в замок.

— Какое беспокойство, Катя. — Воинова встала и зажгла спиртовку под маленьким жестяным чайничком. — Только удовольствие.

— Спасибо, Элеонора Сергеевна, — Катины пальцы будто сами по себе сжались еще крепче.

— Я бы с радостью пригласила вас в гости, — продолжала Воинова, внимательно глядя, как нагревается вода, — но мне хотелось поговорить с вами наедине, и тут нам вернее никто не помешает. Если вы не против…

— Нет, нет!

— Вот и хорошо.

— Катенька, я вижу, что с вами что-то происходит, и Константин Георгиевич тоже заметил…

— Правда? Он недоволен моей работой?

Элеонора Сергеевна с улыбкой покачала головой, но тут из носика с тонким посвистом пошел пар, крышка запрыгала, и она быстро левой рукой сняла чайничек с огня, а правой загасила спиртовку.

— Катя, не волнуйтесь, как к операционной сестре у него к вам претензий нет. Но он может отличить, когда человек спокойно работает, а когда держится из последних сил. Что-то случилось, Катенька?

Катя резко замотала головой из стороны в сторону, чувствуя, как от доброты Элеоноры Сергеевны на глазах закипают едкие слезы.

— Вы можете мне рассказать все, что сочтете нужным, — продолжала Воинова мягко, — надеюсь, мы с вами вместе найдем выход.

Катя пожала плечами.

Воинова подала ей дымящуюся чашку:

— Тогда просто попьем чайку, как коллеги, которые так устали, что нет сил идти домой. Давайте?

— Давайте.

— Катя, я не собираюсь выжимать из вас откровенные признания, — вздохнула Воинова, — только хочу, чтобы вы знали — я готова вам помочь.

Катя вздохнула. Ей так хотелось рассказать Воиновой обо всем, чем она не могла поделиться с Таточкой, так хотелось облегчить душу и попросить совета, но она боялась навредить своими откровениями Элеоноре Сергеевне и Константину Георгиевичу, единственным людям, кто были по-настоящему добры к ним с Таточкой и в трудную минуту протянули руку помощи, а не просто дежурно посочувствовали.

— Когда человек говорит «вы должны мне доверять», это обычно значит, что вы не должны ему доверять, — улыбнулась Элеонора Сергеевна, — и я не знаю, как убедить вас, что я хочу вам добра. Простите, что лезу вам в душу, но я вижу, что вы последние дни ходите как натянутая струна, и с этим срочно надо что-то делать.

— Что тут сделаешь, — Катя взяла чашку в обе ладони и вдохнула ароматный парок, в котором было немножко лета, немножко печки и дождей.

Воинова с улыбкой погладила ее по плечу:

— Пока не знаю. А как узнаю, что-нибудь придумаю.

Катя вдруг подумала, что так могла бы ей сказать мама, если бы осталась в живых. Достав из рукава блузки носовой платочек, она вытерла слезы, как будто промокает осевший на лице чайный пар.

…Вечер после встречи с сотрудником органов Катя провела как в бреду, будто больная. Она и соврала Таточке, что плохо себя чувствует, легла в постель, и до полуночи ее колотило в самом настоящем ознобе. Тата разволновалась, уж не тиф ли у нее, заставляла пить воду, проверяла живот и нет ли сыпи.

Но в конце концов природа взяла свое, Катя заснула, а наутро чувствовала себя прекрасно, и мир был таким же, как всегда. Заглядывало в окно восходящее солнце, искрился и хрустел под ногами выпавший за ночь снег, дети неслись в школу, гомоня и по дороге съезжая с горок на собственных портфелях, порхали возле кормушек синички и воробьи, словом, радостный мир, в котором нет места доносам и агентам. На минуту ей показалось, что вчера она действительно заболела, и разговор был всего лишь сном, горячечным бредом…

Энкавэдэшник обещал вызвать ее через недельку, и Катя дала себе три дня безмятежной жизни, решив, что в эти три последних дня не будет думать ни о чем плохом, а просто радоваться. Семьдесят два часа казались долгим сроком, но пролетели как одна секунда. Теперь каждый вечер Катя складывала вещи на стул возле кровати так, чтобы одеться как можно быстрее, и как у всех ленинградцев, сердце ее замирало, когда ночью проезжающая машина вдруг останавливалась под окнами. Замирало сердце и перед тем, как она заглядывала в почтовый ящик. Вдруг там окажется повестка, по которой нельзя не явиться? Но дни шли, Катю никто не трогал, а она не знала, как лучше распорядиться этими сверхурочными днями жизни. Как извлечь из них всю пользу, как запастись впрок счастьем и любовью?

Перед Татой получалось держать лицо, а на службе сил уже, выходит, не хватало.

Энкавэдэшник сказал молчать, но Катя не выдержала, призналась Владику. В конце концов, он был ее жених, самый близкий человек после Таточки, и, в отличие от Таточки, кажется, понимал в таких делах.

Владик не так чтобы сильно удивился. Скорее даже обрадовался за нее:

— Ну вот видишь, как хорошо все складывается, — ласково сказал он.

Гулять по улице было холодно, и они зашли в кинотеатр, на какую-то комедию, которую крутили уже давно, и в зале почти не было народу. Они сидели вдвоем в последнем ряду, шептались и целовались, не обращая внимания на тени, двигающиеся по экрану.

— Как это хорошо?

— Кать, ну что ты, — Владик взял ее за руку, пожал, и пальцы его заскользили выше по ее запястью, нежно, легко, чуть-чуть щекотно. Должно быть приятно, но Кате показалось, что это жест не влюбленного юноши, а опытного любовника, и стало грустно.

— Как это хорошо? — повторила она.

Он приблизил губы к самому ее уху:

— Тебя восстановят в институте, это же здорово. Снова будем вместе учиться.

— Не вместе. Я год потеряю.

— Ничего. Все равно вместе. Зато будешь заниматься по моим конспектам. — Владик еще крепче прижался к ней и заговорил совсем еле слышно: — Я понимаю, что тебя тревожит, но подумай, для людей же лучше, если глазами и ушами органов будешь ты, а не какая-то там марамойка. Ты будешь сообщать только правду, а не сводить личные счеты.

— Это все равно непорядочно.

— Это типичное чистоплюйство, Катя, — Владик умел даже шептать строго, — выбора у тебя все равно нет, так надо сделать как лучше для всех, а не заламывать руки, как вон в кино. Ты радоваться должна, что так вышло, потому что органы предлагают сотрудничать далеко не всем.

Катя вздохнула и позволила его руке прогуляться по своей коленке. Владик добрался в этот раз совсем высоко, до самого края чулка и потрогал полоску голой кожи. Сердце сжалось от предчувствия неизбежного, а он гладил ее бедро совсем неприлично высоко, и шептал, что стать агентом нисколько не стыдно (ни он, ни она ни разу не произнесли слово «стукачка», хотя именно ею Кате предстояло сделаться), а в какой-то степени даже благородно. По-настоящему близких людей надо будет предупредить, чтобы в ее присутствии ничего себе не позволяли, а остальных… А остальные сами будут виноваты. Нечего распускать языки почем зря, нормальные люди понимают, что своими разговорчиками они ставят под удар не только самих себя, но и тех, к кому обращаются. Они о тебе не волнуются, почему ты должна за них волноваться? Главное, органы хороших агентов берегут и ценят, значит, Катя с Татой не попадут в «Кировский поток», их не вышлют из города. Катя ладно, она со своей специальностью не пропадет, медсестры всюду нужны, и Тамаре Петровне, хирургу мирового уровня, тоже везде будут рады, но зачем ей на старости лет такие приключения? Пожилые люди очень плохо переносят долгую дорогу в теплушке и перемену климата, если старшую Холоденко вышлют, то есть очень серьезный риск, что до следующей весны она не доживет. В общем, надо соглашаться, тут и думать нечего. Это единственный способ уцелеть.

Катя понимала, что он прав, и что прикосновения его ласковой руки к ее бедру должны быть приятны, но душа противилась и тому и другому.

Потом они виделись еще несколько раз, и Владик говорил, что не станет убеждать ее в том, что это почетный труд на благо родины. Это, конечно, сказка, для кого-то последний рубеж перед сумасшествием, а они с Катей реалисты и понимают, что машина работает на истребление прежней России, и не остановится, пока не перемолотит все, что от нее еще осталось. Поэтому долг благородных людей — выжить, сохранить себя любой ценой, чтобы возродиться, когда машина захлебнется в крови. Пока благородные люди безропотно позволяют себя истреблять, их места занимает тупое и подлое быдло, которое хорошо умеет только одно — пресмыкаться перед начальством. «Посмотри сама, Катя, все приходит в упадок, — патетически восклицал Владик, будто ему было не двадцать пять лет, а семьдесят, — а все потому, что мы не хотим идти на компромисс. Лучше ты будешь сотрудничать, а заодно хорошо лечить людей, чем ты сгинешь в лагерях, а твое место в больнице займет какая-нибудь Овсянникова, у которой полторы извилины в голове, и те от щипцов для завивки».

Овсянникова действительно была фантастически тупая девушка. Но она не стучала на своих товарищей.

Катя понимала, что если она хочет по-настоящему уцелеть, то и стучать придется по-настоящему. Благородный агент, который не сдает свое окружение, — это миф, который быстро уничтожает тех, кто в него поверил. Если она согласится, то будет не единственной доносчицей в академии, и обязательно найдется тот, кто настучит о том, что она не стучит.

И тогда она отправится в лагерь уже не просто за агитацию, а за участие в террористической организации.

Придется честно докладывать обо всех неосторожных словах, что порой срываются с языка самого правоверного человека, уставшего от трудного быта, о политических анекдотах, опасных, но таких смешных, что невозможно удержаться и не пересказать, о том, кто куда ходит и с кем встречается. А когда совесть замучает, она будет утешать себя тем, что они сами виноваты, зачем распускают языки, что органы и без ее доносов все равно бы все узнали, а не узнали бы, так придумали.

Слабые аргументы, слабое утешение, но альтернатива какая? Чистая совесть будет оплачена Таточкиной жизнью. Бабушка держится, храбрится, но надо смотреть правде в глаза — ссылки она не перенесет, в чем в чем, а в этом Владик прав на сто процентов. Тяжелая дорога, а главное, смена климата, станут для нее губительными. Если бы хоть знать, что они поедут в ссылку вместе, но, кажется, такая привилегия предоставляется только мужу и жене. И потом, Катю, наверное, отправят в лагерь, в назидание другим чистоплюям.

Катя мучительно колебалась, не зная, какое решение принять. Пожертвовать двумя жизнями ради чистой совести или пожертвовать совестью ради того, чтобы Таточка жила?

Самое страшное, что посоветоваться с ней было невозможно, это все равно что сбросить свой крест на чужие плечи. Нет сомнений, что Таточка скажет: «Тебе жить, так что меня не учитывай!» А может, и нет, страх за внучку пересилит, и она вместе с Владиком потребует, чтобы Катя соглашалась. Возьмет грех на душу, скажет «Сделай это ради меня, последние дни я хочу дожить в Ленинграде…» Хотя ей неважно, где дожить, главное, снять груз с внучкиной совести.

Катю кидало из стороны в сторону, как всегда, когда не удается принять решение. Недаром Константин Георгиевич говорит, что ничего нет хуже, как оставлять больного под наблюдением. То ли брать в операционную, то ли вести консервативно, склоняешься то к одной тактике, то к другой, и везде тебе мерещатся всякие ужасы, так что к исходу ночи ты уже не слишком-то и понимаешь, что с пациентом происходит в реальности. Иногда, говорит он, лучшее решение то, что принято быстро.

У нее, похоже, именно такая ситуация. Выхода нет что тут, что там, но пока она колеблется, может пошатнуть положение других людей. Например, откажется сотрудничать, ее заберут в лагерь, а потом та же Татьяна Павловна вспомнит, что она с Элеонорой Сергеевной и Константином Георгиевичем дружила и о чем-то подозрительно долго шушукалась, и вот вам, пожалуйста, троцкистское ядро.

Нет, ей сейчас надо себя вести как человеку, зараженному чумой, то есть максимально изолировать себя от окружающих. Отличие только в том, что зараженный обязан оповестить, что он является источником чумных бактерий, а ей придется молчать.

Правда, есть одно, чем бы она, наверное, могла поделиться с Элеонорой Сергеевной и спросить совета.

Владик становился все более настойчивым.

Он изменился, и больше не походил на робкого влюбленного юношу, каким был осенью. Руки его теперь по-хозяйски забирались ей под юбку, а язык проникал в рот напористо и грубо. Кате было от этого неприятно, но она боялась сказать, понимая, что они взрослые и больше не вернутся к детским невесомым поцелуям.

И вот пару дней назад, как раз когда истекли те три дня, что Катя дала себе радоваться жизни, он предложил поехать вместе кататься на лыжах с ночевкой. Сын проректора Толик Курбанов, которого, удивительное дело, не вычистили из института за кумовство, приглашает на дачу. Соберется самая тесная компания, и все они будут рады видеть Катю.

«Ту самую меня, за исключение которой они голосовали», — мысленно уточнила Катя.

Впрочем, Владик явно звал ее не затем, чтобы пообщаться с друзьями.

Выходной приближался, а она все не могла решиться. Когда Владик радостно расписывал, как хорошо они проведут время, Катя поддакивала, но гордость не позволяла ей напрямую спросить, что будет дальше, когда они вернутся в город.

Теоретически он сделал ей предложение, но как бы в будущем и с оговорками. Сейчас им все равно негде жить, общежитие не дадут, снимать дорого, у него только стипендия, ибо изучение медицины требует столько сил и времени, что на подработку уже не остается, а жить на Катины деньги он не станет, потому что не альфонс. К нему нельзя, негде. Сестре и так воздуха не хватает из-за болезни, еще одного человека в комнате она не выдержит чисто физически. Жить с Таточкой тоже сомнительная затея, она не потерпит молодого мужчину в одном помещении с собой. Что ж, расписаться и жить каждому у себя? Это глупо. Намного глупее, чем жить вместе нерасписанными. Если уж на то пошло, то бумажка из загса вообще ничего не стоит и значения не имеет. Настоящий брак — церковный брак, только венчание сделает их настоящими супругами перед богом и людьми, но в церковь идти нельзя. Комсомольцев за это жестоко наказывают. Потом, когда они уже будут уважаемыми докторами, можно будет повенчаться, на это посмотрят сквозь пальцы, а сейчас слишком опасно. Ну а бумажка — что есть она, что нет, какая разница. Главное — они станут по-настоящему вместе, единым целым, дадут брачные клятвы друг другу втайне, на природе («Под шум студенческой попойки», — заметила Катя про себя).

В словах Владика, черт возьми, был смысл. Действительно, бумажка из загса — филькина грамота, приличные люди признают только церковный брак. Хотя всем этим приличным людям уже за семьдесят, но неважно. Главное, что они с Владиком обещали друг другу всегда быть вместе. Обещания человека, который уже один раз тебя предал, многого ли стоят, но, с другой стороны, бумажка из загса не удержит от нового предательства.

Сквозь все эти сомнения и метания проступала одна ясная мысль: зачем думать, что же будет потом, когда этого «потом» может и не случиться? Мечты не сбудутся, достойная жизнь не состоится. Либо позорное существование стукачки, либо лагерь.

Так, может быть, позволить себе кусочек счастья? Одну ночь настоящей любви, а дальше будь что будет.

* * *

… — Не знаю, Элеонора Сергеевна, — вздохнула Катя, — молодой человек хочет, чтобы мы встречались, ну вы понимаете, как муж и жена, только без росписи. А я не знаю…

Воинова посмотрела на нее строго, как классная дама из рассказов Таточки про свое детство.

— Катя, тут правило одно: не хочешь — не делай, — сказала она сухо.

— Но обстоятельства такие…

Воинова поморщилась и отмахнулась:

— Катя, обстоятельства тут не имеют ни малейшего значения. Хотите — делайте, не хотите — не делайте, вам решать. Вы ничего никому не обязаны объяснять, в том числе себе самой.

— Но он мужчина, у него есть потребности…

— У вас тоже есть потребности. И ваши потребности важнее, потому что, простите, рожать вам, а не ему.

— Но мне придется как-то объяснить, отчего…

Воинова всегда казалась Кате мягкой и спокойной женщиной, она никак не ожидала, что та стукнет ладонью по столу.

— Не придется! — гаркнула она. — Катя, вы меня слышите? Не придется вам ничего объяснять! Вашего «не хочу» вполне достаточно.

— Но он… — начала Катя, и снова ей не позволили договорить.

— Но он если так хочет, то пусть сделает, чтобы вы тоже захотели, — отчеканила Элеонора Сергеевна, — и, если для этого требуется та самая дурацкая бумажка из загса, пусть он вам ее предоставит.

Катя вздохнула:

— Если бы все было так просто, Элеонора Сергеевна. У нас такие обстоятельства, что мы не можем сейчас пожениться…

— Это какие? — Воинова нахмурилась: — Он что, женат?

— Владик? Женат? Господи, нет, конечно! — Катя улыбнулась от такого странного предположения. — Он студент, такой же, как я… То есть как я была, пока не исключили.

Лицо Элеоноры Сергеевны смягчилось:

— Тогда я не пойму, что вам мешает, раз вы оба свободны и любите друг друга.

Катя нехотя рассказала про негде жить, про невозможность повенчаться, даже про то, что ей кажется, конечно, это ей только кажется, но не может она отделаться от мысли, что комсомольский вожак Владислав Краснов просто боится взять в жены девушку, скомпрометированную дворянским происхождением и исключением из института.

— Да, дела, — Элеонора Сергеевна протяжно вздохнула, — как все-таки повторяется жизнь… Как одинаково испытывает на прочность…

Она посмотрела куда-то мимо Кати, прикусила губу и покачала головой. Катя испугалась, что чем-то ее обидела, но Воинова встала и нежно, по-матерински погладила ее по плечу и поцеловала в макушку.

— Как хорошо, Катенька, что я вас позвала. — Элеонора Сергеевна встала на табуретку и достала со стеллажа пачку папирос и спички. — Вот, держу НЗ для таких важных случаев. Вам не предлагаю, потому что это дурная и вредная привычка, а сама переведу дух. Вы не против?

— Нет, что вы, конечно нет, — Катя вскочила и помогла Воиновой сойти с табуретки.

Элеонора Сергеевна открыла форточку и закурила только с третьей спички. Первые две беспомощно чиркнули по коробку и сломались.

— Видите ли, Катя, когда-то я была на вашем месте, — сказала Воинова, глубоко затянувшись, — тоже была без памяти влюблена, и мой возлюбленный приводил мне точно такие же аргументы.

— Но вы устояли?

— Какое там, — она махнула рукой и невесело усмехнулась, — не устояла, причем дважды. И тоже мне казалось, что мы предназначены друг другу и нас соединяет сам господь. В гордыне своей я решила, что раз мы оба уцелели в войне, и судьба свела нас вместе в одном городе, то это знак свыше и нам разрешено больше, чем другим, и любовь наша выше всех условностей. Я согрешила с этим человеком, Катя.

— А он?

— А он… Да какая, в сущности, разница, что он, согрешила я, и густая тень этого греха легла на всю мою последующую жизнь.

Воинова снова глубоко, по-мужски затянулась.

— А потом? — спросила Катя хрипло.

Элеонора Сергеевна пожала плечами:

— Потом ничего. Тень лежит до сих пор и будет лежать до моей могилы. Первый раз, Катя, в жизни женщины это как смерть. Не вернуть, не исправить. Я решилась на это пойти, ослепленная иллюзией любви, и очнулась, только когда ничего уже нельзя было поправить. Мой муж не получил от меня того, что я должна была ему дать.

— Неужели Константин Георгиевич…

— Нет-нет, Катя, у меня хватило совести признаться ему до свадьбы. Он простил меня, и больше мы никогда не говорили с ним об этом. Я не слышала ни одного упрека за всю жизнь, но все равно, до него я была с другим, и этого уже никак не изменишь. Может быть, если вы, узнав мою историю, не повторите моей ошибки, мне станет немного легче… Но вы такая юная, вам, молодому поколению, наверное, кажутся глупыми терзания старой дуры по утраченной невинности.

Воинова усмехнулась.

Катя энергично замотала головой, не зная, какие слова тут можно подобрать.

— Я вас очень прошу, Катя, подумайте, прежде чем бросать свое сердце к ногам проходимца, — продолжала Элеонора Сергеевна мягко и задумчиво, — скажите ему, что вы его любите, и согласны выйти за него замуж, а не совокупляться украдкой под кустом. Если он дальше будет петь свои баллады о великой любви с препятствиями, значит, он не стоит вашего внимания.

— Но ведь действительно разные ситуации бывают.

— Нет, — Воинова сжала губы, — нет, Катя. Таких ситуаций, чтобы надо было срочно испортить девушку, не бывает. Их не существует. Я тоже считала, что они есть, и поплатилась за это. Катя, если бы вы были другой, раскованной, современной девушкой и сами хотели весело провести время с любовником, то мы бы с вами сейчас не разговаривали. Вы бы радостно предвкушали приятный вечерок, а не выглядели бы как приговоренная к казни. Вам самой не хочется этого, так не делайте!

«Не «как», а приговоренная, — вздохнула Катя, — но об этом никому не нужно знать».

— Вам сейчас, наверное, нелегко это понять, — мягко продолжала Элеонора Сергеевна, — но любовь никогда не выше правил и условностей. Она сама и есть эти правила и условности. Когда хочется переступить правила, это не от избытка любви, а от ее недостатка.

Слезы снова навернулись на глаза, то ли от жалости к себе, то ли от человеческого участия.

— Что вы, Катенька, — Воинова подала марлевую салфетку, — не надо, не расстраивайтесь, все будет хорошо.

Она потушила папиросу и обняла Катю крепко, по-настоящему, так что можно было вволю всхлипывать и плакать в теплый впалый живот.

— Ладно, ладно, хорошо, — большая ладонь гладила ее по голове, и от этого верилось, что жизнь еще возможна, — поплачьте, облегчите душу от страхов и сомнений. Молодые люди бывают очень напористы, это верно, но вы держитесь, не поддавайтесь на уловки и шантаж. И не расстраивайтесь, если он, не получив своего, порвет с вами. Для вас это будет только к лучшему. Значит, человек негодный, ненадежный.

Катя всхлипнула особенно громко. Она знала, что Воинова права, и плакала не о Владике. Но Элеонора Сергеевна и сама, наверное, понимала это, потому что ничего не говорила, только обнимала ее и гладила по голове, и Кате показалось на секунду, что несколько слез упали на ее макушку.

— Простите, пожалуйста, — некрасиво шмыгнув носом, Катя отстранилась от Воиновой, — простите, что так все это на вас…

— Катя, я первая полезла к вам в душу, поэтому простите меня вы. Вот, выпейте водички, подышите немного у окна, и я вам гарантирую, что через десять минут будет совершенно незаметно, что вы плакали… Так, марлю дайте сюда, не вытирайте ею лицо с такой интенсивностью.

— Простите, — повторила Катя, становясь возле открытой форточки.

— Да боже мой, лишь бы на пользу пошло. Я не прошу от вас, Катя, никаких обещаний, вы взрослый человек и сами решаете свою судьбу, но в решительный момент, когда сопротивляться будет особенно трудно, сделайте глубокий вдох и быстренько вспомните, что я вам сегодня сказала.

— Хорошо, Элеонора Сергеевна.

— Ну что, еще по чашечке чаю и по домам? — весело воскликнула Элеонора Сергеевна. — И вот что еще, Катя…

С этими словами она стремительно вышла из кабинета наполнить чайничек, а Катя осталась у окна, подставив лицо холодному ветру из форточки. Ничего не изменилось в ее судьбе, но от сознания, что есть на свете люди, кроме Таточки, которым она небезразлична, ей стало легче.

— Подвиньтесь чуть-чуть, Катенька, мы сейчас взгреем свежего чаечка. — Вернувшись, Воинова радостно улыбалась, хотя глаза ее чуть-чуть покраснели. Она снова зажгла спиртовку. — Так вот, Катя, из моих слов у вас могло сложиться впечатление, что плотская любовь для женщины — это великая жертва или не менее великий позор. К счастью, это не так.

Воинова улыбнулась и закрыла форточку:

— Кажется, уже достаточно свежо, и личико ваше приняло обычный вид. Так вот плотская любовь, это нормальная часть жизни, и она приносит радость, если вы занимаетесь ею, как и всем остальным в этой жизни, по собственной воле, сознательно, и с людьми, которым вы доверяете. Потерпите немного, Катя, и вы обязательно встретите человека, который не заставит вас переступать через себя, чтобы быть с ним.

Глядя на ее ласковое лицо, Катя улыбнулась. Она не могла сказать Воиновой, что переболела бы Владиком, первой любовью, и затхлый привкус предательства забылся бы, оставив в памяти только ощущение чуда, и хорошего человека она бы встретила, если бы только ей позволено было жить…