25

Мура молча глотнула кофе.

— Да и с другой стороны посмотреть, я просто хороший исполнитель, — Гуревич подал ей сахарницу, — возьмите все же сахарку, Мария Степановна.

Она бросила в чашку самый маленький кусочек и размешала. Ложка гулко звякала в тишине.

— Просто делаю то, что до меня изобрели умные люди, а сам не придумал ничего нового.

— Не скромничайте. И вообще, можно подумать, у нас все доктора наук что-то придумали такое из ряда вон.

Гуревич засмеялся:

— Для партийного работника вы неплохо разбираетесь в науке. Ах, Мария Степановна, талант дается человеку, чтобы он тратил его на пользу людям, а не разменивал на всякие цацки и регалии.

Мура сделала еще глоточек. С сахаром кофе показался ей гораздо лучше.

Интересно, Воинов сказал, что у нее тоже есть талант — вдохновлять людей. Если это так, то она согласна с Гуревичем, нельзя разменивать свой дар, в чем бы он ни состоял, на материальные блага и медальки. Но ведь и пользу людям, черт возьми, приносить не получается! Вдохновлять на что? На доносы? На заучивание какого-то бреда, считающегося генеральной линией партии только потому, что он вышел из усатых уст?

— Воинова печатала своему мужу диссертацию, — невпопад сказала Мура, — и до сих пор служит ему личной машинисткой, только треск стоит на всю квартиру.

— О, Элеонора Сергеевна — это не жена, а сокровище, — Гуревич воздел очи горе, — дай бог ей здоровья.

Мура кивнула.

— А вы об этом хотели со мной говорить? — спросил Гуревич мягко, и Мура поняла, что затянула свой визит.

— Об этом, но не только. — Отставив чашку, она поднялась с табуретки. — Еще о том, товарищ Гуревич, что во времена обострения классовой борьбы не стоит болтать лишнего.

— Во времена чего, простите? — Гуревич тоже встал, и Мура, хоть их разделяла табуретка, вдруг остро почувствовала его близость, почти так же, как тогда, на мостках.

— Во время обострения классовой борьбы по мере приближения к социализму, — отчеканила Мура, — это ленинский тезис. Для кого я доклады делаю вообще?

— Не для меня, — Гуревич сказал это в сторону, тихо, так, чтобы Мура услышала, но как бы не услышала.

— Прошу вас, товарищ Гуревич, держите язык за зубами, — сказала она мягко.

— Да я в общем и не бегаю по клинике с воплями «долой царя!», — улыбнулся он, — другие занятия находятся.

— Этого мало. Поймите, товарищ Гуревич, обстановка сложная. — Муре самой противно было это говорить, но приходилось. — Враги только и ждут, чтобы извратить ваши слова и использовать их во вред нашему общему делу, помешать социалистическому строительству.

— Н-да? — по-совиному наклонив голову набок, Гуревич с любопытством уставился на нее.

— А вы напрасно смеетесь. Нельзя представить дело так, что социализм будет развиваться, а враги отступать молча, не пытаясь удержать своих позиций, — выдала Мура фразу из старого доклада, — а вы своей болтовней неосторожной даете им оружие в руки.

Гуревич посмотрел на нее еще внимательнее.

— Мария Степановна, — сказал он осторожно, — я не спрашиваю вас, где вы встречали этих врагов, где видели их позиции. Если видели, то кто я такой, чтобы с вами спорить? Но один вопрос я вам все-таки задам: Мария Степановна, вы действительно думаете, что построение процветающего общества без свободы слова реально возможно?

— Не имеет значения, что я думаю, — отчеканила Мура, — главное сейчас — сплотиться и следовать генеральной линии партии.

— Конечно, конечно, — лампочка в белом фарфоровом абажуре под потолком вдруг мигнула и потускнела, и в ее неверном свете Гуревич стал похож на святого со старой иконы.

— Надеюсь, вы меня поняли, товарищ Гуревич. — Мура пригладила юбку.

— Надеюсь, что да, Мария Степановна. — Гуревич потянулся за ее пальто. — И надеюсь, что нет.

Подавая Муре пальто, он задержал руки на ее плечах, ровно настолько, чтобы она успела обернуться, если бы захотела.

Она захотела. Повернуться бы к нему лицом, прижаться щекой к щеке, как тогда, на мостках… Искушение было таким сильным, что Мура вонзила ногти в ладони.

Гуревич отступил и потянулся за своей шинелью:

— Пойдемте, Мария Степановна.

Она хотела сказать, что провожать не нужно, что кто-то из припозднившихся сотрудников может увидеть их вместе и подумать нехорошее, но молча застегнула пальто и последовала за ним.

Гуревич больше не предлагал ей руку, они шли рядом, едва соприкасаясь плечами, как солдаты в строю, и молчали, но Мура чувствовала, что сейчас хорошо им обоим. Они оба смотрят на сверкающие, будто покрытые инеем звезды, и смутно понимают, что, как есть, так и надо. Так и следует быть.

Возле арки, ведущей во двор, Мура сняла варежку и протянула Гуревичу руку. Он тоже стянул перчатку и эту руку пожал.

Его рука была сухая и горячая. Мура быстро выдернула свою:

— Идите, товарищ Гуревич. Вам надо беречь руки от холода.

— Да, верно, — он надел перчатку, — до свидания, Мария Степановна. Спасибо за вечер и за наставление.

Он развернулся и пошел, не оборачиваясь, а Мура смотрела ему вслед, пока его шинель не затерялась среди прохожих. Потом медленно побрела домой.

Так хотелось еще немного продлить этот вечер, что Мура, дойдя до второй лестничной площадки, села на широкий подоконник.

Она все еще чувствовала его ладонь в своей. Еще переживала тот короткий миг, когда, она знала, поворот головы мог все изменить. Или ей просто хотелось так думать, и она принимала свое волнение за их общее?

Мура улыбнулась. Выяснять это она точно не станет, так пусть будет общее.

Будет о чем помечтать.

И не страшно, что для Гуревича она всего лишь парт-тетя с косными мозгами, верящая в то, во что не верят такие, как он. Она, со своей верой в коммунизм, для него, наверное, как дикарка-язычница в тростниковой юбке и с кольцом в носу для миссионера. Существо, к которому нельзя относиться как к равному.

Но ничего страшного, что она выставила себя косной дурой, главное, что предупредила Гуревича. Хотя… Мура поморщилась, сообразив, что даже по этой их беседе можно понять, что Лазарь Аронович не уймется. «Вы действительно считаете, что можно построить процветающее общество без свободы слова?» — шепотом передразнила она. Дураку понятно, свобода слова — это буржуазная, а значит, ложная ценность. Под этой эгидой продвигаются всякие вредные идеи, растлевающие народ, загоняющие его в кабалу, и получается не процветание общества, а процветание высших слоев общества. Муре стало досадно, что она не нашлась сразу, не сумела так ответить, когда Гуревич задавал свой вопрос.

— В буквальном смысле остроумие на лестнице, — рассмеялась Мура.

Домой все еще не хотелось. Подобрав полы пальто, она села поудобнее.

«С другой стороны, то, что творится у нас сейчас, тоже ненормально, — Мура покачала головой, — когда буквально «не дано предугадать, как слово наше отзовется». Что ждет тебя за разговор с другом — ссылка, лагерь или ничего страшного… Черт его знает, существуешь будто не в настоящем, не один текущий момент проживаешь, а миллион вариантов будущего, которые могут воспоследовать из твоего слова или дела. И это не просто планирование на шаг вперед, а какие-то параноидальные судороги. А вдруг то? А вдруг это? Привод к реальности перетирается и рвется, и мотор работает на холостом ходу. Черт, именно от этого я так устаю… Раньше по двенадцати часов в сутки пахала, то одно организовывала, то другое. То кросс, то выставку детских рисунков, то кружки, и не только политграмоты. Концерты устраивала в клубе, выездные театральные представления, а теперь что? Даже зимний праздник прошел мимо меня. Стенбок сказал, что все организует, и я с удовольствием отошла в сторону, а еще года три назад этот номер у него бы не прошел. Я бы всю парторганизацию подняла. Как на похороны Кирова. Смешно. Смерть могу организовать, а жизнь — нет».

Горько усмехнувшись, Мура прислонилась к оконному косяку. Стекло дребезжало, на улице тонко свистел ветер, в кругу света от фонаря по тротуару гуляла поземка. Звезды гасли за тучами. Погода менялась.

«Можно подумать, я тогда была молода, но не в этом дело. Я и сейчас не старая, — Мура больше не сопротивлялась вредным и грустным мыслям, — проблема не во мне. Просто все, что я делаю, никому больше не надо. Народ хочет отработать и скорее домой. Собрания нынче воспринимаются как нудная повинность, а в кружках остались только самые оголтелые любители искусства. Хор держится только за счет курсантов, у которых никто не спрашивает, хотят они петь или нет. Туристическая секция еще процветает, людям хочется от реальности сбежать, пожить по законам природы. И все. Господи, раньше в охотку собирались, обсуждали, спорили, азартные, все хотели высказаться, такой гвалт стоял… А теперь сидят с каменными лицами, молча руку поднимают по команде и расходятся. Даже не слушают докладчика, а с другой стороны, зачем слушать, если возразить ничего нельзя. Или субботники взять. Раньше энтузиазм, глаза горели, а нынче только врачи радуются, если я выездную бригаду собираю. Но будем реалистами, радуются они не приближению коммунизма, а возможности отдохнуть от семьи и накатить в хорошей компании. Черт возьми, вдруг Гуревич прав и свобода слова необходима в процветающем обществе? Если подумать, толпа здоровых мужиков ничего не производит для народного хозяйства, а на народные денежки только следит за этим самым народом, за старухами и детьми. Ему бы в колхозе пахать вместо трактора, а он ходит за какой-нибудь древней эсеркой, вынюхивает, когда же она вместе со своими такими же древними подружками начнет Сталина ругать, и вуаля! Вот вам террористическая организация, заговор раскрыт. Две мумии выпили по рюмочке и согласились, что Сталин чучело усатое. Родина в опасности! Господи, сколько рук могли бы делать что-нибудь полезное, а они только людей хватают за неосторожные слова или просто по чьему-нибудь навету. А объяви свободу слова, и сколько сразу трудовых резервов высвобождается. Отборных, крепких работников для строек коммунизма. — Мура улыбнулась: — Нет, это я, пожалуй, загнула. Руки, знакомые с пером, не возьмутся за лопату. Ну да ничего, народ наш терпеливый, привык к дармоедам на своей шее. Столько веков терпел помещиков и буржуев, вытерпит и этих. Если бы только они просто сидели и ничего не делали. Убивает сама атмосфера страха и давления».

Мура тряхнула головой, пытаясь отогнать одолевшие ее крамольные мысли, но ничего не вышло. Ей все больше казалось, что Гуревич был прав, задав свой риторический вопрос. Вспомнилось, как когда-то, еще в свободные времена, разговорилась на выезде с ЛОР-врачом, и с удивлением выяснила, что зачастую глухонемые только глухи, а органы речи у них в порядке, немота вторична, потому что они никогда не слышали звуков. Может быть, верно и обратное? Вынужденная немота порождает глухоту? Разве будешь слушать человека, когда знаешь, что он все равно не откроет тебе душу? Когда сам носишь маску, будешь ли выяснять, что скрывается за маской другого, или всем удобнее считать, что одинаковые маски — это настоящие лица? Про ближнего ты твердо знаешь одно — он лжет, потому что лжешь ты сам. Да, ты просто говоришь не то, что думаешь, а что положено, но даже самая истинная истина, сказанная из-под палки, становится ложью. А когда люди друг другу лгут, разве могут они договориться? Нет, и доверять друг другу в атмосфере всеобщей лжи тоже невозможно, а без доверия ни одно дело толком не идет. Но и это еще ничего. Главное, когда перестаешь слышать ближнего, рано или поздно перестаешь слышать самого себя, и уже не понимаешь, кто ты, зачем ты, чего хочешь…

Помнится, смеялись над церковниками, раб Божий, ха-ха-ха, глупость какая. Нет, человек — это звучит гордо! А между тем Бог даровал человеку свободу воли. Что ж, Бога нет, и свободы воли тоже как-то не стало. Диктатура пролетариата, воля рабочего класса, это пожалуйста, а свободы воли человека не видать.

Ладно, свобода — это философское понятие, без подготовки не осмыслишь, но если спуститься на землю, к мирским делам, то без нее и вправду особо не процветешь. Разные ситуации требуют разных решений, и, если есть свобода, то есть шанс, что решение будет оптимальным.

А если свободы нет, то таким, чтобы тебя не расстреляли. И нет гарантии, что на пользу дела пойдет именно это решение.

И вообще какой человек без свободы воли? Разве поймешь? Рука миллионопалая… Вот именно. В этом могучем кулаке все перемешались, уже не поймешь, где я, где товарищ. Единый монолит, или, как выражается Сосновский, симпласт.

«Так едины, что норовим друг за дружку нужду справить, — ухмыльнулась Мура, — вот в дерьме по уши и сидим».

Нет, пожалуй, Гуревичу, а вела она разговор именно с ним, представив, что он сидит рядышком на подоконнике, такая грубость не понравилась бы. Или понравилась, что она за него решает?

Внизу раздались быстрые легкие шаги, и вскоре на лестничной площадке появилась Воинова, с высокими снежными эполетами на плечах.

— Мария Степановна? — удивилась она, перекинув авоську в другую руку. — Что случилось?

— Ничего, просто присела отдохнуть.

Соседка нахмурилась, румяное и радостное с мороза лицо сделалось суровым:

— Голова кружится? Боли где-нибудь чувствуете? Сознание теряли? — отрывисто спрашивала она, наклонившись к Муриному лицу.

— Нет, нет и нет, — ответила Мура, смеясь.

— Беременной быть не можете?

— Только теоретически, — фыркнула Мура, — не волнуйтесь, пожалуйста, я просто хотела перевести дух.

— Хорошо, Мария Степановна. Обопритесь на меня, и пойдемте домой.

Мура покорно взяла соседку под руку.

«Обопритесь на меня», как же давно она не слышала такого…

Перед тем, как войти, она отряхнула снег с плеч Воиновой, отчего ладонь сделалась холодной и мокрой.

— Элеонора Сергеевна, — вдруг решилась Мура спросить, — а вы не знаете, товарищ Гуревич разве холост?

Воинова фыркнула:

— Холост не то слово!

Они вошли в прихожую и аккуратно повесили пальто на общую вешалку, постаравшись расправить так, чтобы к утру просохло.

— Помочь вам разуться? — спросила Воинова.

Мура замахала руками:

— Что вы, что вы! Я совершенно здорова! Так что с Гуревичем? Я всегда считала его примерным мужем и отцом…

— А вы не знаете этой истории? Ну надо же… — показав Муре выглядывающий из авоськи рыбий хвост, соседка отправилась в кухню, срочно разбирать покупки, пока рыба все не провоняла. Мура увязалась за нею.

— Нет, это просто удивительно, — брезгливо ухватив рыбину двумя пальцами за хвостовой плавник, Воинова вытащила ее из авоськи и бросила на разделочную доску, — вы главный человек по общественной жизни, а не в курсе самых интересных сплетен. Надо держать руку на пульсе коллектива, Мария Степановна.

— Стараюсь.

— Нет, правда, неужели не слыхали? — соседка засмеялась и, попросив подождать секундочку, скрылась у себя в комнате, чтобы через несколько минут вернуться уже в домашнем платье.

А Мура стояла, прислонившись к косяку, все не решаясь пойти к себе, поцеловать мужа и тем поставить точку в сегодняшнем вечере.

Повязав фартук и косынку, Элеонора Сергеевна схватила нож, похожий на пиратскую саблю, и одним движением вспорола рыбе брюхо. Вывалились красные кишки и белесый плавательный пузырь, надутый и легкий, как дирижабль. Мура поморщилась и уставилась в окно, в небо, где еще недавно сверкали звезды, а теперь кружилась мутная снежная хмарь.

— Он был женат на такой, знаете, писаной красавице, — положив рыбу в таз, Воинова азартно соскабливала с нее чешую, — типа Елены Прекрасной.

— Даже так? — спросила Мура как могла равнодушно.

— Да. Бывают на свете дамы, для которых красота — это призвание, и жена Гуревича как раз из таких. Многие недоумевали, что она в нем нашла, все же нашему Лазарю Ароновичу при всех его достоинствах далеко до Аполлона, но много лет Гуревичи производили впечатление счастливой пары, пока в один прекрасный день она не сбежала от него к Бесенкову. К нашему любимому Бесенкову, — уточнила Элеонора Сергеевна, поймав Мурин вопросительный взгляд.

Мура присвистнула:

— Ого! То есть что это получается, наш скромный Гуревич теперь молочный брат великому корифею хирургии и будущему главному академику Советского Союза?

— Фи, Мария Степановна, какие выражения. Но в сущности так.

— Хм, надо же! Нет, это, послушайте… Ничего себе! А дети у них были?

— У кого? — закончив снимать чешую, Воинова тщательно промыла рыбину и завернула в полотенце, следуя наставлениям Пелагеи Никодимовны, что при готовке все должно быть сухим, и продукты и посуда. — У Гуревича нет, а новому супругу мадам недавно подарила сына и наследника. Вы тогда уже у нас работали, Мария Степановна, очень странно, что такая мощная сплетня прошла мимо ваших ушей.

— У меня на службе другие задачи, — Мура постаралась, чтобы прозвучало это веско, казенно и равнодушно.

— Да, разумеется.

— Решительная дама, — хмыкнула Мура, — понятно, Бесенков крупная фигура, без пяти минут академик со всеми вытекающими из этого статуса благами, но Гуревич, мне кажется, такой хороший человек…

— Вы правы, Мария Степановна. Только настоящая, официально признанная красавица не живет с хорошим человеком, она живет с лучшим, чтобы избегать вот этого хотя бы, — смеясь, соседка показала Муре свои руки в рыбьих кишках и чешуе. — Вероятно, жена Гуревича понимала, что он настоящий гений, и вышла за него, полагая, что, обладая столь уникальным мастерством, ее супруг быстро пойдет в гору, станет если не академиком, то профессором или просто очень богатым доктором. А он, видите ли, оказался олух царя небесного.

— В хорошем смысле, — уточнила Мура.

— Да, разумеется. А Бесенков совсем другое дело, уже многого добился, и ясно, что со временем добьется еще большего. Плюс пожилой человек, вдовец, приличного поведения, такой никуда не денется от красавицы-жены.

— А Лазарь Аронович очень… — Мура замялась.

— Страдал? Да, тяжело перенес этот удар. Видно, сильно любил жену. Или просто за много лет привык быть счастливым мужем.

— Вот бедняга, — собственный голос показался Муре бумажным, и она замолчала.

— Да, судьба сурово с ним обошлась. — Воинова насыпала на доску немного молотых сухарей, чтобы обвалять рыбу. — Но вы, Мария Степановна, неужели не знали? Вся академия чуть не год только об этом и говорила.

— Не знала.

Воинова с улыбкой покачала головой.

«А откуда мне было знать? — горько вздохнув, подумала Мура. — К тебе вся академия бегает поболтать, а ко мне только по вызову. Ну да, я их заставляю правильно жить, указываю единственный верный путь, поэтому они не рассказывают мне, как живут на самом деле».