28

Катя быстро, отработанными движениями возила тряпкой по полу. Она изучила в этой комнате каждый уголок, каждую половицу, и руки все делали сами.

Тата, зная, что больничные санитарки не церемонятся с праздношатающимися дамочками, серной вспрыгнула на кресло и подобрала ноги.

Прополоскав тряпку в ведре и отжав, Катя протерла под креслом.

— Какая ты мощная девица у меня выросла, — произнесла Тата с уважением.

— Старалась.

Катя разогнулась и отерла лоб тыльной стороной ладони.

Тата спустила с кресла свои крошечные ножки, предмет Катиной зависти:

— Ну все, пол — сама стерильность. Давай, приводи себя в порядок, а то молодой человек скажет, что за чумичка ко мне пришла.

Катя засмеялась и вдруг поняла, что ей наплевать, как она будет выглядеть перед Владиком. Пусть видит ее с красным лицом и растрепанной, пусть даже щеки грязные, больше не хочется для него прихорашиваться и наряжаться.

Времени греть титан уже не оставалось, и Катя вымылась холодной водой.

Тата тем временем достала из шкафа свою шелковую кофточку, чуть уловимо пахнущую духами.

— Вот, надень.

Катя покачала головой:

— Мы будем гулять на улице, Таточка.

— Надень, надень. Мало ли что… Тут принцип как для дренажа при холецистэктомии: лучше когда есть, но не нужен, чем когда нужен, а его нет.

Катя не стала спорить. Не стала и с галстучком, который, по мнению Таточки, дополнял блузку, но, когда бабушка достала серьги с сапфирами, подчеркивающими голубизну Катиных глаз, категорически воспротивилась. Она понимала, что Таточка будет горевать по внучке, а не по фамильным драгоценностям, но все же неприятно, если они попадут в чужие и не слишком чистые руки.

— Не хочу его отпугнуть слишком дорогими вещами, — отговорилась она.

— Да? Что ж, логично. — Тата разгладила на ней галстучек и заложила за ухо невесомую прядь кудряшек, которые всегда выбивались из прически. — Не буду читать наставлений, ты девушка взрослая, но все же береги себя и будь благоразумна.

— Хорошо, Таточка, — Катя прижалась к родной морщинистой щеке.

Тата похлопала ее по спине:

— Ну-ну! Не раскисай! Иди с богом!

Катя надела пальто, огляделась, взялась за ручку двери, как вдруг Тата окликнула ее:

— Кать, не в службу, а в дружбу! Все равно мимо помойки пойдешь, так вынеси, пожалуйста, эти чертовы газеты!

— Зачем? Вернусь, на антресоли закину, — сказав это, Катя впервые по-настоящему почувствовала, что может не вернуться, и от этого пересохло во рту.

Тата, впрочем, ничего не заметила:

— Да я что-то не хочу держать в доме такую гадость! На выкройках с подобными статьями ни одно платье не сядет по фигуре и не будет нормально носиться.

Катя молча кивнула и протянула руку к перевязанной стопке.

— И многие ведь из хороших семей, дворяне! — воскликнула Таточка. — Вчера еще костерили большевиков почем зря, а сегодня требуют вешать всех врагов советской власти.

Катя пожала плечами. В этом наблюдении не было ничего особо нового.

— Знаешь, — продолжала Тата задумчиво, — родилась в первые годы революции такая доктрина, уцелеть во что бы то ни стало. Затаиться, замаскироваться, все годилось. Главное — уцелеть, сохранить себя, а вместе с собой сохранить истинное благородство, традиции, устои, чтобы потом передать будущим поколениям. А теперь я думаю, что мы передали бы гораздо больше, если бы меньше пытались сохранить… Все, Катенька, иди с богом!

Они снова поцеловались, и Катя пошла, зная, что Таточка ее перекрестила.

От этого стало еще противнее.

Катя положила стопку газет возле мусорного бака, из которого, несмотря на холод, несло рыбой и землей, и побрела в Большой дом.

«Убили бы сейчас Сталина, — мечтала она, — сразу они бы там забегали, и стало не до меня. Меня бы и не впустили в святая святых, сказали бы, иди, девочка, отсюда! Но куда там, Сталин это не Киров. Тот ходил с одним охранником, из которого песок сыпался, а Иосиф Виссарионович тройным кольцом отгородился от обожающего его народа. Комар не пролетит, так что на это нечего надеяться».

Катя не знала, что ждет ее в стенах тяжелого и таинственного здания, подавляющего город своей мощью. Рисовались в воображении мрачные коридоры и подземные ходы, замшелая каменная кладка, крысы и железные цепи, косматые узники в ветхих окровавленных рубахах, но Катя понимала, что в реальности все не так, и не ошиблась. Пройдя массивные дубовые двери и миновав турникет с любезным дежурным, который добросовестно, с усердием малограмотного человека сличил ее фамилию в паспорте со списком и любезно сказал, что ей на третий этаж, пятая дверь налево, — Катя оказалась в обычном советском учреждении, разве что обстановка была чуть побогаче и подобротнее обычного.

Так же сновали туда-сюда сотрудники, люди в форме, вершители судеб, торопились по коридорам с совершенно обычными хлопотливыми лицами, девушки в нарядных кофточках и туфельках бегали с папками под мышкой, как везде. И посетители тоже были как везде, бродили растерянные, не умея сразу найти нужный кабинет, задерживались возле табличек на дверях, кто на секунду, а кто надолго, читая по складам и шевеля губами.

Обычное, как говорили в прежние времена, «присутствие», куда нельзя свободно войти, но, по крайней мере, кажется, откуда можно свободно выйти.

На полу лежала ковровая дорожка, ярко светили лампы, а стены были не выкрашены в сиротский зелененький или тоскливый синий, как в школах и больницах, а обиты деревом почти до потолка. Наверное, это должно было подчеркнуть солидность учреждения, но Кате почему-то пришло на ум сравнение с респектабельным публичным домом, который посещают серьезные люди и куда просто так с улицы тоже не попадешь.

Добравшись наконец до нужного кабинета, Катя на секунду остановилась, по методу Таточки вдохнула-выдохнула и постучала.

Услышав «входите», она толкнула дверь.

Удовлетворившись номером кабинета, Катя не стала читать красную табличку, поэтому так и не знала, как зовут ее нового знакомого и в каком он чине, но, судя по крохотным размерам кабинета и разномастной мебели, занимал он совсем невысокий пост. Однако в форме выглядел гораздо солиднее и авантажнее, чем при первой встрече.

— Катюша, — воскликнул он, будто приход ее был полной неожиданностью, и легко вскочил из-за стола, — рад, душевно рад! Ну, не стойте же на пороге, проходите…

Подойдя к ней, хозяин кабинета помог снять пальто и аккуратно убрал его на вешалку в углу, затем, взяв Катю под локоток, видно, это было у него привычкой, подвел ее к стулу для посетителей и не без галантности усадил.

Помолчал, с удовольствием наблюдая, как она садится на самый краешек, выпрямляет спину и сцепляет руки на коленях, — покаянная поза примерной ученицы, вызванной к директору.

— Итак, Катюша, вы пришли и готовы сотрудничать, — сказал он ласково и достал чистый лист из роскошного кожаного бювара, совершенно не гармонирующего с дровами, исполняющими тут роль стола.

— Мне все-таки кажется, что это ошибка, — пробормотала она.

— Что, простите? Недослышал.

Катя откашлялась.

— Водички?

Взглянув на стеклянный графин с мутным желтым налетом, Катя отказалась:

— Я говорю, что не сумею быть полезной, — сказала она чуть громче.

— Ай-ай-ай, Катюша, что вы такое говорите, — хозяин кабинета добродушно улыбнулся и покачал головой, как бы мило удивляясь Катиной глупости. — Каждый советский человек полезен советской власти и советскому народу. Это вы бросьте у меня такие настроения!

— Послушайте, но у меня правда очень узкий круг знакомых, и за всех я ручаюсь головой, что это честные советские люди. После нашей с вами беседы я специально прислушивалась…

Добродушная улыбка вдруг сползла с его лица, и в глазах промелькнула тень чего-то человеческого:

— Не те выводы, вы, Катя, сделали после нашей беседы, — сказал он жестко, — ну да теперь что ж… Продолжайте.

— Я говорю, что с тех пор не слышала ни одного худого слова в адрес власти.

— Да?

— Да. Ни слова, ни полслова. Зачем вам такой агент?

— Ах, Катюша, Катюша… Что нам болтовня, все болтают. Настоящий враг молча делает свое черное дело. Самый опасный человек это кто?

Он сделал длинную паузу, и Катя сказала:

— Троцкий?

Он улыбнулся:

— Тот, кто, прикрываясь нашими лозунгами, молча творит зло. Поэтому, Катюша, вы смотрите внимательно, примечайте, кто с кем дружит, в гости ходит, кто допоздна на службе сидит, кто наоборот… Глядите в оба, а мы уж найдем, что вас спросить.

— У меня плохая память.

— Начинается, — он поморщился, — в институте учиться хорошая, а помогать органам изобличать врагов сразу плохая. Ничего, строение черепа как-то запомнили, запомните и это. Блокнотик заведите. Это ваш долг, Катя, в конце концов. Долг настоящего советского человека, каковым, я надеюсь, вы себя считаете.

Она кивнула.

— Ну вот и хорошо, — разгладив лист бумаги, он взял чернильницу и любовно, точными движениями заправил автоматическую ручку с, кажется, золотым пером.

На Катином углу стола стояла обычная баночка чернил и стаканчик со старомодными железными перьями.

На отдельном столике красовалась портативная пишущая машинка, легкая, черная, с высокими круглыми клавишами, предмет мечтаний Таточки. Можно было на такой машинке печатать монографии и статьи о том, чтобы люди выздоравливали и жили дольше, но она стояла тут и служила для печати приговоров.

— Сейчас мы с вами все оформим, подпишем форму о сотрудничестве, и на сегодня, пожалуй, будет с вас достаточно.

— А это обязательно?

— Что именно?

— Подписывать обязательно? Я и так могу вам все рассказывать.

Он засмеялся, кажется, искренне:

— Катюша, дорогая вы моя, конечно, можете, в этом я не сомневаюсь ни секунды.

— Ну вот… Зачем формальности?

— Эта формальность делается исключительно для вашей пользы, — он посерьезнел, но не удержался, фыркнул: — Нет, надо же, зачем формальности. А вы сами подумайте, Катя, что я буду делать, когда вы попросите меня восстановить вас в институте? И я ведь захочу пойти вам навстречу, потому что вижу, что вы человек серьезный и добросовестный, стало быть, сотрудничать со мной будете честно. Я сейчас желаю вам добра, а через три месяца буду желать еще больше, ибо я в вас верю, Катя.

— Спасибо, — сказала она, потому что он снова сделал длинную паузу, воспользовавшись которой достал папиросы.

— Угоститесь? — Когда она отрицательно покачала головой, он буркнул «ну и правильно» и закурил, открыв форточку, для чего ему пришлось лишь слегка привстать со стула.

— Так вот, — продолжал он, сделав несколько аппетитных затяжек, — вы захотите восстановиться в институте, и мне надо будет, чтобы у меня был проверенный человек в студсреде. Наши интересы, Катюша, будут полностью совпадать, но только, вот незадача, я один такие вопросы не решаю. Мне придется подать рапорт по начальству, чтобы оно заставило руководство института принять вас назад. А родное начальство, вы представляете, прежде чем звонить ректору, спросит меня, а кто такая эта Екатерина Холоденко? Почему ты за нее просишь? Ах, она твой агент? Да? А где это написано? А может быть, она твоя любовница? Или того хуже, дала тебе взятку за восстановление в институте, и ты сам преступление совершаешь, и меня подводишь под монастырь! А так я молча прикладываю к рапорту вашу расписку, и никаких вопросов.

— А если я ни о чем вас не попрошу?

Он покачал головой:

— Катя, Катя, мы ведь бережем своих сотрудников, которые честно выполняют свой долг, и наша партийная совесть требует поощрять и продвигать по службе именно тех людей, которые делом доказали свою преданность советской власти. Гарантирую вам, что вы спокойно получите диплом врача, устроитесь на хорошее место, быстро будете расти по служебной лестнице. Потом, Катюша, вы женщина, у вас будет семья, пойдут дети, с ними тоже поможем.

Катя хмыкнула от двусмысленности последних его слов, и он тоже засмеялся:

— Как приятно с вами общаться, вы такой легкий человек… Я имею в виду, что образование у нас, конечно, всеобщее, но школы разные. И как будто нет давно закона о кухаркиных детях, но как будто кое-где и есть… Понимаете меня?

«Послушать его, так одни сплошные плюсы и не видно, в чем подвох», — вздохнула Катя и кивнула.

— Ну вот… Я к вам со всей душой и хочу, чтобы вы тоже со мной работали искренне, а не из-под палки. Лады? Тогда берите перышко, пишите, — приоткрыв бювар, он выудил оттуда затрепанный листик с машинописным текстом, — вот образец. Сейчас подберем вам псевдоним… Вы какой хотите? Можно цветок, можно по специальности, можно любимую героиню, если книжки читаете.

Катя взяла в руки перо и положила перед собой многострадальный, явно не один десяток раз списанный образец. От волнения перед глазами плыло, и блеклые машинописные буквы с черными, будто простреленными, точками никак не складывались в слова.

Вдруг в памяти всплыло лицо Элеоноры Сергеевны, и Катя почти наяву услышала ее слова: «Не хочешь — не делай!» Только ли плотскую любовь имела в виду Воинова?

Ей вдруг стало весело от сознания того, как все просто. Со всеми этими бесконечными «долг, долг, долг, должен, должен, должен» она как-то подзабыла, что существуют в мире вещи, которых человек может просто не хотеть.

Как минимум имеет право не делать эти вещи, если чувствует, что они для него хуже смерти.

Катя отложила перо.

— Что такое? Не пишет? — спросил хозяин с участием.

— Не пишет, — Катя встала со стула, — простите, пожалуйста, но я не могу.

— Простите?

— Не могу сделать то, о чем вы меня просите. Я честный советский человек, но все эти тайны, скрытность, это не для меня.

Он тоже поднялся, вышел к ней и пристально посмотрел в глаза, и снова Кате привиделось в его лице человеческое.

— Я должен спросить, вы хорошо понимаете, от чего отказываетесь и какие могут быть последствия?

Катя кивнула и убрала руки за спину, боясь, что если он снова сунет ей перо, то мужество изменит.

Но чекист молчал.

Наконец он отвел от нее взгляд, подошел к вешалке и взял ее пальто.

— В таком случае, как говорится, не смею задерживать, — он развернул перед ней пальто, — не буду вас больше агитировать, ибо силой правду не добудешь. Ну заставлю я вас, запугаю, переломлю, и что дальше? Вы станете врать и изворачиваться, а это не то, чего я жду от своего агента.

Катя молча надела пальто.

— Что ж, остается пожелать, чтобы идеалы ложного благородства, которые вам внушили в детстве, не разрушили вашу жизнь, — сказал он тихо и с сочувствием, — но гарантировать ничего не могу.

Катя выбежала из Большого дома как в тумане. Ее мутило, сердце колотилось, ноги подгибались, но не от страха, а от острой радости. Где-то на задворках сознания она понимала, что это всего лишь эйфория оттого, что решение принято, кончились терзания и раздумья и много раз ей еще придется пожалеть, что не выбрала другой путь.

Но сейчас, сию секунду, она жадно пила морозный воздух и чувствовала себя живой.

Она любила мир, и человека, от которого только что вышла, тоже любила. Он подарил ей еще несколько глотков воздуха, не так уж мало по нынешним временам.

Из-за переполняющих душу чувств Катя совершенно забыла, что Владик должен ее ждать, и опомнилась, только выйдя на Литейный, и то потому, что он ее окликнул.

— А, ты ждешь? — спросила она.

— Конечно, Катенька! Я ведь обещал. — Владик взял ее под руку, и они двинулись в сторону Воскресенской набережной, причем Кате все время хотелось ускорить шаг, а он шел степенно, и приходилось тормозить. — Не спрашиваю, как прошло, ведь тебе теперь нельзя делиться секретной информацией с такими дилетантами, как я.

Катя засмеялась:

— Можно, Владик. Я ничего не подписала.

— Что? — он встал как вкопанный.

Катя потянула его за рукав:

— Пойдем, пойдем…

— Нет, что? Ты, верно, шутишь?

— Нет. Я отказалась на него работать.

Лицо Владика совершенно изменилось, превратившись в настоящую гримасу отвращения, будто Катя в одночасье покрылась гнойными язвами или сифилитической сыпью.

— Да как это? Я же… — Он закусил губу и нахмурился: — Ладно, нет времени причитать, надо исправить эту чудовищную ошибку. Вернись немедленно и скажи, что передумала. Что напугалась в незнакомой обстановке, а сейчас все осознала.

— Владик, но меня не пустят. Это же Большой дом, туда нельзя просто так входить и выходить.

— Ничего, скажешь дежурному, что тебя только что вызывали и ты забыла сказать одну важную вещь. Попросишь соединить тебя по внутреннему телефону с сотрудником, у которого была.

— Он не согласится.

— Поплачешь, согласится. Ну, иди!

Владик развернулся и легонько толкнул ее в сторону Большого дома. «Будто я лошадь, в самом деле!» — некстати подумала Катя.

— Давай, давай! — видя, что она не двигается с места, Владик шагнул вперед и за руку потянул ее за собой.

«Совсем как лошадь», — хмыкнула Катя и вырвала руку.

Редкие прохожие проходили мимо них, отворачиваясь и ускоряя шаг. Не хотели становиться свидетелями ссоры влюбленных или просто стремились побыстрее миновать это неприятное место.

— Катя! Быстро! — то ли выкрикнул, то ли прошипел Владик.

— Нет.

Она отступила на шаг, но он уже сам понял, что не стоит привлекать к себе лишнего внимания.

— Катя, подумай, что ты творишь, — процедил он, осторожно подходя и обнимая ее за плечи, — остынь, подумай. Ты же сейчас пускаешь под откос всю нашу жизнь. И мою, и твою, и твоей любимой Тамары Петровны!

— Владик, я просто не могу.

— Да ты сумасшедшая! — Владик оттолкнул ее, так что Катя едва устояла на ногах. — Ты вообще понимаешь, как ты меня подставила?

— Ты при чем тут?

— При том, что я с тобой гулял как идиот! Тьфу, дура! Или ты идешь обратно, или я знать тебя не желаю!

Катя молча развернулась и пошла к Неве. Там пронизывающий ветер, но это к лучшему. Выдует из головы юность со всеми ее иллюзиями. Жаль только, на реке стоит лед, не утопиться, если станет совсем тяжко.

Эйфория, о которой Катя и так знала, что будет недолгой, испарилась без следа. Человек, с которым она хотела разделить счастливую и достойную жизнь, предал ее снова.

Она шла медленно, заставляя себя надеяться, что Владик сейчас ее догонит, скажет, что разозлился от неожиданности, но сейчас все понял, и, конечно же, вместе они справятся с любыми бедами. Но когда она дошла до набережной и оглянулась, то Владика на улице было уже не видно, и Катя не удивилась этому.

Куда идти? Домой? Тата увидит отчаяние внучки и вообразит себе бог знает что.

Смахнув набежавшие от ветра (от ветра ли?) слезы, Катя увидела на другом берегу здание академии, и решила отправиться на службу. Там всегда находится дело, а когда занят чем-то полезным, меньше думаешь о своих несчастьях. Она вдохнула-выдохнула, подняла воротник пальто и зашагала по Литейному мосту.