29
Мура стояла у окна, наблюдая, как темнеет. Яркие нарядные краски погожего дня сменились синькой сумерек, а скоро и она должна была уступить место тьме.
Секретарша ушла, как только истекла последняя секунда рабочего дня, а вскоре все административное крыло опустело, и, судя по тишине, Мура осталась одна на этаже.
Она выключила верхний свет, оставив только настольную лампу, и в ее мягких лучах портреты и знамена на стенах отступили в тень и кабинет наполнился почти домашним уютом.
«Вот бывает же так, — усмехнулась Мура, — все хорошо, крепкая семья, муж-интеллигент, дочь-отличница, а ноги не несут домой, хоть ты тресни».
Она все чаще засиживалась по вечерам на службе. Иногда забегала домой, кормила Нину обедом и возвращалась назад, якобы готовиться к собранию или разбирать личные дела сотрудников. Последняя отговорка действовала на Виктора безотказно. Он понимал, зачем и в связи с чем секретарь партийной организации изучает личные дела.
Странно, вроде бы преступление раскрыто, виновные понесли суровое наказание, но смерть Кирова будто отделилась, отпочковалась от Сергея Мироновича и зажила какой-то своей непонятной жизнью, превратилась в чудовищный водоворот, засасывающий в себя все новые и новые жертвы, и не было надежды, что она скоро насытится.
Мура старалась не принимать участия в этой кровавой тризне, но органы прекрасно обходились и без нее. Во всяком случае, никто не требовал той самой работы с личными делами, которой она объясняла дома свое отсутствие. Люди просто исчезали, просто не выходили на службу, и все. Жены и матери начинали скорбный путь по тюремным справочным, вахту к окнам приема передач, а сослуживцы только вздыхали, как могли не заметить такого матерого врага. На заводах рабочие громко требовали для вредителей самых суровых кар, клеймили позором бывших сослуживцев, но тут пока было тихо. Страшная воронка задела академию самым краешком, видно, хорошие врачи были нужны на воле.
На общих собраниях Мура, следуя обкомовским директивам, требовала карать абстрактных врагов и с ужасом думала, что настанет момент, когда придется с трибуны требовать расстрела сослуживцев, людей, с которыми работала бок о бок и которые внезапно оказались врагами. А придется выступать, придется требовать, утешая себя тем, что эти страстные речи ничего не изменят в судьбе несчастных арестованных. И еще немножко тем, что, когда арестуют ее саму, на нее тоже найдется свой оратор. Такая круговая порука, только наоборот.
Мура усмехнулась. То, что она, повторяя вслед за Максимом Горьким: «Успех врага говорит не только об его мерзости, но и о недостаточности нашей бдительности!» — пока обходится без конкретных имен, это всего лишь отговорка, новокаин для совести.
Она говорила Виктору, что хочет уйти с партийной работы, ей, жене инженера и преподавателя высшей школы, можно было бы так поступить, не вызывая подозрений. Женщине пока еще позволено идти на любые жертвы, чтобы сохранить брак. Не раз и не два говорила, но муж категорически воспротивился. В своей добродушной и ласковой манере он назвал ее маленькой лентяечкой, которой просто надо немножко отдохнуть и наконец приучить дочь к домашней работе. Так и ей станет легче, и для Нины полезнее. Мурочка же сама понимает, что без работы долго не продержится, она не для того делала революцию, чтобы ее первую заел быт. И конечно, конечно же, материальное благосостояние это не главное, но две зарплаты гораздо лучше, чем одна, и будем честны, ее работа — единственный шанс для семьи на отдельную квартиру. Равно как и будущее дочери мать — партийный работник обеспечит гораздо лучше, чем мать-домохозяйка. Виктор произносил все это весело, с ласковой улыбкой, но в глазах его Мура ясно читала запрет произносить вслух истинную причину, по которой она хочет уволиться.
Поэтому и не тянуло домой — там нельзя было говорить о том, что по-настоящему ее тревожит и волнует. А самое плохое, что Нина, кажется, при всей своей вере в коммунизм, тоже начала задаваться всякими неудобными вопросами. Что ж, присущий детям здравый смысл пробивает любую идеологическую броню. Нина не понимала, почему выселили ее учительницу, которая не совершила преступления, и вообще, как можно карать за образ мыслей, а Мура не знала, что ей отвечать. Чем оправдать аресты, кроме демагогии, которая на детей действует очень слабо. Приходилось только обнимать дочь покрепче и умолять молчать и нигде не задавать никаких вопросов. «Главное, верить в дело Ленина — Сталина, — повторяла Мура, — все, что делается, делается на благо народа». Она понимала, что такими призывами калечит дочери душу, но другого пути не видела.
Только трусливо отсиживаться на работе и перекладывать бумажки на столе, притворяясь, что у нее куча дел.
В дверь робко постучали, и после ее удивленного «войдите» возник сначала черный глаз, потом голова, а потом и весь Гуревич целиком.
— Добрый вечер, — сказала Мура сухо.
Она, конечно, не ревновала его к красавице-жене, но такова жизнь, что мужчины, которые влюбляются в красавиц и завоевывают их сердца хотя бы ненадолго, никогда потом не переключаются на обычных женщин. Воинова сказала, что красота — это призвание, так вот для некоторых мужчин влюбляться в красавиц это тоже призвание, и они никогда ему не изменяют. Нет, нет, Мура никогда не думала, что Гуревич в нее влюблен, черт возьми, они для этого слишком взрослые люди, почти старые, если смотреть правде в глаза, и обижаться на него ей решительно не за что. Просто зачем сюда ходить во внеслужебное время, вот загадка…
— Вы, Мария Степановна, Гоголя забыли, — сказал он.
— Что?
— Забыли книжку, — улыбнувшись ее изумлению, Гуревич достал из-за спины завернутый в газету пакет.
— А, да-да, спасибо, но не стоило…
— Я положил «Вечера на хуторе…» и «Миргород», для ребенка, мне кажется, сказки поинтереснее, чем типажи крепостников.
— Наверное.
— Взял на себя смелость присовокупить еще Гофмана. Прекрасное дореволюционное издание с картинками.
— Спасибо, но вряд ли Нина заинтересуется…
Гуревич пожал плечами:
— А вы дайте. Да — да, нет — нет.
— И то правда. Но я боюсь, что мы испортим или потеряем, дети, знаете ли…
— Ничего страшного, Мария Степановна. Больше скажу, в любом случае можете мне не возвращать эти книги. У меня детей нет и не предвидится, а так хоть книги не будут пылиться на полке без дела.
Мура улыбнулась:
— Ах, товарищ Гуревич, не зарекайтесь! Дети, знаете ли, штука такая. То их нет-нет, а то как пойдут, будто из рога изобилия!
Он пожал плечами:
— Ваши бы слова да богу в уши.
— Жизнь непредсказуема, товарищ Гуревич.
— Не возразишь. А вы что так поздно сидите?
— А вы?
— Пока то да се, — уклончиво ответил Гуревич, — смотрю, у вас свет, дай, думаю, зайду. Занесу книги.
— Спасибо, товарищ Гуревич, только мне нечем вас отблагодарить… Разве что предложить чаю. Будете?
— А с удовольствием, Мария Степановна!
Мура взяла чайник и собралась на первый этаж, где стоял титан с кипятком, но, выйдя из кабинета, неожиданно обнаружила у себя в приемной синюю от холода медсестру Катю. Увидев ее, та поспешно вскочила:
— Товарищ Павлова, простите, можно с вами поговорить по очень важному вопросу?
Мура улыбнулась от радости, что может помочь человеку, чьи слова спасли Гуревича и Воинова от суда.
— Проходите, Катя. Располагайтесь, а я сейчас вернусь. Думаю, вам тоже не помешает горячий чай.
* * *
Переходя Литейный мост, Катя продрогла и окоченела, но именно это вернуло ей способность трезво мыслить и осознать свое положение зачумленной.
С ней самой все кончено, бороться бесполезно, осталась только одна задача — сделать так, чтобы никто другой из-за нее не пострадал.
Только оказавшись на Пироговской набережной, Катя сообразила, что идти сейчас на работу по меньшей мере безответственно. Вдруг за ней уже следят, тогда после ареста первым делом спросят, почему она после Большого дома первым делом отправилась на службу? Кому и что хотела сообщить?
Нет, не стоит подставлять под удар медсестер, которые были к ней добры.
А что будет с Константином Георгиевичем, когда ее арестуют? Почему это он проворонил террористку под самым своим носом, уж не потому ли, что сам троцкист и террорист? Вспомнят, что он хлопотал о ее устройстве на службу, и дело о троцкистско-зиновьевской ячейке раскрыто. Элеонора Сергеевна тоже будет арестована, и серьезный мальчик Петр Константинович, в новогоднюю ночь рассказывавший ей о происхождении собак от волков и шакалов, отправится в приют… Черт, черт, черт, как она не подумала об этих людях, когда отказалась дать расписку! Владик, получается, был прав, надо было его послушать и вернуться в Большой дом!
Господи, ну почему так? Почему она всем приносит только несчастья?
Катю колотил озноб, непонятно, от холода или от отчаяния. В надежде немного разогнать кровь, она, отойдя от парадного крыльца, принялась подпрыгивать.
Самое разумное, что она может сделать, как и зараженный чумой, — это покончить с собой. Не хочется, но надо, потому что шансов выжить десятые доли процента, а каждый лишний час, прожитый на свете, множит жертвы.
Мертвых, слава богу, пока еще не судят, обходительный энкавэдэшник вздохнет с сожалением, поставит в ее деле точку и сдаст в архив. И никого она не потянет за собою.
Так будет лучше для всех, даже для Таточки, которая поймет, что у внучки просто не было другого выхода.
Катя уговаривала себя, но от активных движений кровь расходилась, онемевшие пальцы ног заболели и снова стали ей принадлежать, озноб унялся, и сквозь отчаяние пробилось молодое, сильное, ничем не объяснимое желание жить, которое, Катя знала, ей не удастся пересилить.
Что же делать?
Немного согревшись, Катя быстро заходила вдоль длинного здания и вдруг заметила, что на погасшем фасаде тускло и одиноко светится окно парткома.
«Вот куда мне надо, — вдруг пришло понимание. — Павлова знает всю эту кухню, может, посоветует мне, как себя вести, чтобы Воиновых вывести из-под удара, и вообще больше никому не навредить. Может, явку с повинной или заявление об уходе или еще что. Если я скажу, что пришла покаяться, или, как они там говорят, разоружиться перед партией, то для нее, может, и обойдется. Напишет рапорт какой-нибудь по начальству, что, мол, приходила заблудшая овца Холоденко, а она ее отправила в Большой дом чистосердечное признание писать».
Холод снова пробирался под одежду, и Катя поняла, что партком или не партком, а если она сейчас не зайдет в помещение, то серьезно заболеет.
Когда она дошла до приемной, план казался уже не таким разумным, как на улице, и Катя, в нерешительности постояв несколько минут под дверью, собралась развернуться и уйти, но тут Павлова вышла сама.
В кабинете Катю встретил доктор Гуревич. Он почему-то решил, что у нее точная рука и вообще все необходимые качества для такой тонкой отрасли медицины, как глазная хирургия, часто звал посмотреть на свои операции и советовал, когда ее восстановят в институте, идти учиться на офтальмолога.
Наверное, у Кати был очень жалкий вид, потому что Гуревич сразу захлопотал вокруг нее, помог снять ботики и пальто, усадил на стул так, чтобы она могла положить ступни на батарею, а сверху укрыл ее пальто и своей шинелью.
Тут вернулась Павлова с кипятком.
— Ах, как приятно, когда люди приходят со своими проблемами на свет парткома, — улыбнулась она, — что случилось, Катенька, рассказывайте, не стесняйтесь. Чем можем — поможем. Но сначала выпейте чайку.
Катя уже высвободила из-под шинели руку, чтобы взять протянутую кружку, но заплакала. Она знала за собой эту черту: злоба и агрессия будили в ней решимость и хладнокровие, но от обычного человеческого участия она моментально расклеивалась.
— Ну-ну, — сказала Павлова, неловко похлопав ее по плечу, — ну-ну, Катя… Кто вас обидел? Мы накажем эту сволочь.
— Не в этом дело, — всхлипнула Катя, — все гораздо хуже. Я даже не знаю, можно ли вам сказать…
— Скажите и узнаете, — произнес Гуревич равнодушно, — если нельзя, так мы слушать не станем, верно, Мария Степановна?
— Верно, верно. Вот, возьмите платочек.
— Надо вам тут иметь, что ли, валериану. — Гуревич поправил начинавшую сползать с Катиного плеча шинель. — А пока я могу сходить за кое-чем сходным по терапевтическому воздействию.
— Нет, пожалуйста, не беспокойтесь! Я не буду пить. Спасибо, мне уже намного лучше.
Катя вытерла глаза и шмыгнула носом, почему-то вспомнив, хоть теперь это не имело ни малейшего значения, что подобное поведение привело бы Тату в ужас.
— Так в чем же дело? — Павлова с грохотом придвинула стул и села так, чтобы смотреть Кате прямо в глаза.
— Дело, собственно, простое. Меня хотели сделать агентом, а я отказалась. Вот в двух словах и все.
— О, — Гуревич покачал головой, — а у вас, Катя, твердая не только рука. Отказать нашим доблестным органам…
Павлова нахмурилась.
«Интересно, — вдруг подумалось Кате, — почему никому не пришло в голову, что я имею в виду иностранную разведку? Ведь если читать газеты, то у нас шпионы буквально на каждом шагу».
— Простите, что потревожила вас с этим, товарищ Павлова, я только хотела посоветоваться, как сделать так, чтобы никто не пострадал вместе со мной? Чтобы было понятно, что я действовала одна?
Павлова нахмурилась еще сильнее, вернулась за свой письменный стол и сняла телефонную трубку.
«Ну вот и все, — поняла Катя, — сейчас попросит прислать наряд».
— Алло, Александр Николаевич, — сказала Павлова, — вы у себя? Будьте добры, зайдите ко мне в кабинет, если вас это не затруднит… Пожалуйста, Александр Николаевич… Да, я могу сама к вам прийти, но конкретно в данной ситуации это крайне неудобно… Да, вы безусловно правы…
Гуревич подал Кате чай. Он был все еще горячий, и Катя взяла кружку обеими ладонями.
— Вот скотина, — бросила Павлова, — считается визитами.
— Так придет?
— Придет, товарищ Гуревич, никуда не денется.
Стенбок появился минут через пять, а возможно, раньше или позже, у Кати от волнения совершенно пропало чувство времени.
Он был, как всегда, суров и зол, что пришлось самому идти к нижестоящему товарищу.
— Что за шарады вы мне загадываете, товарищ Павлова! — бросил он с порога, но увидел Гуревича, мирно пьющего чай, Катю под ворохом верхней одежды и, кажется, немного растерялся, однако быстро взял себя в руки и поздоровался. Катя вскочила поприветствовать начальника, пальто и шинель упали, и Стенбок наклонился их поднять.
— В самом деле, что за странное сборище, — недовольно сказал он, аккуратно положив пальто на стул, — зачем вы позвали меня, товарищ Павлова? Чтобы я вам сказал, что партком не место для посиделок?
— Александр Николаевич, присядьте. Дело очень серьезное. — Павлова сказала это спокойно, негромко, но Стенбок отчего-то повиновался.
— Так вот, — продолжала Павлова, — нам необходимо срочно отправить эту девушку в командировку.
— Куда?
— Да куда угодно, лишь бы подальше. И лучше сегодняшним числом.
Катино сердце екнуло от пробуждающейся надежды. Вдруг и правда поможет? Месяц-другой пересидит она где-нибудь в глуши, а потом про нее забудут.
— В таком случае спрошу, с какой целью необходимо лишить клинику сотрудницы. — Стенбок пристально посмотрел на Катю своими ледяными глазами, отчего ей снова сделалось не по себе. — Насколько я знаю, товарищ Холоденко работает на вполне удовлетворительном уровне, конфликтов в трудовом коллективе не имеет.
— Александр Николаевич, — протянул Гуревич с укоризной.
— Не будем ходить вокруг да около, — сказала Павлова тихо, — Катю нужно убрать из поля зрения сами понимаете чего.
Стенбок кивнул:
— Вы правы, вокруг да около ходить не стоит. Поэтому я настаиваю, чтобы товарищ Холоденко сама рассказала мне суть вопроса.
Катя, все это время стоявшая возле окна, переступила с ноги на ногу. Ледяные глаза смотрели строго и холодно, и вдруг ей стало до слез обидно, что после прогулки на морозе и истерики выглядит она сейчас просто чудовищно.
— Итак, слушаю вас, — бросил Стенбок.
Что ж, второй раз легче. Вдохнув и выдохнув по методу Таточки, Катя спокойно, будто не о себе, рассказала Стенбоку, что ее вербовали в агенты, а она отказалась.
— Я понимаю, какие будут последствия, — заключила она, — и пришла к товарищу Павловой, чтобы, так сказать, локализовать очаг.
— Вас понял. — Стенбок поднялся и принялся ходить по кабинету. В сторону Кати он больше не смотрел.
— Так что, Александр Николаевич? Поможем?
Он резко остановился:
— Мария Степановна, даже если бы я верил, что это поможет, у меня нет полномочий взять и услать девицу в отдаленный гарнизон.
— Но докторов вы иногда отправляете, я знаю.
— Докторов в исключительных случаях да, но медсестры и вообще гражданский персонал идет по другому ведомству. Я могу купить ей билет куда угодно, но это не будет иметь юридической силы.
— Давайте хотя бы так, — сказал Гуревич, — скинемся. Во всесоюзный розыск-то объявлять ее не будут, уж на это хватит совести народные денежки поберечь.
Катя зачем-то подняла руку, как в школе:
— Если бы я могла, я бы сама уехала, но тут остается бабушка, и я боюсь, что, если меня не будет, возьмут ее.
— Мне кажется, тут вы преувеличиваете опасность, Катя, — мягко заметила Павлова.
— А если нет?
Они переглянулись и ничего не ответили.
— Простите, пожалуйста, что побеспокоила, — сказала Катя, продвигаясь к выходу, — наверное, я завтра пойду сразу в кадры и напишу заявление по собственному, и обещаю, что никому не скажу о том, что была сейчас у вас.
— Подождите, Катя, — сказал Стенбок сухо, как выстрелил, — мне кажется, выход есть.
Она замерла.
— Как вы смотрите на то, чтобы стать моей женой? — спросил Стенбок.
— Что? — Катя решила, что ослышалась.
— Выйти за меня замуж. Фиктивно, разумеется.
— Простите, Александр Николаевич, но это так неожиданно…
Он вдруг рассмеялся:
— Вероятно, впервые в истории человечества эти слова звучат искренне и отражают истинное положение вещей. Катя, я предлагаю вам формальность. Как только все успокоится, тут же разведемся, благо теперь это несложно.
— Слушайте, а ведь это, пожалуй, выход… — протянул Гуревич.
— Вот именно. Органы ленивы, пока до них еще дойдет, что Катя Холоденко стала Екатериной Стенбок…
— Но рано или поздно дойдет, и тогда у вас начнутся неприятности, — сказала Катя неожиданно сиплым голосом.
Стенбок снова засмеялся:
— А вот и нет, Катя, а вот и нет! Я в некотором роде символ превосходства коммунистической идеи над всем остальным мракобесием. Пардон, Мария Степановна! Если я вдруг окажусь врагом, то родной партии придется признать, что ни один приличный человек в здравом уме не способен добровольно принять их идеологию и перейдет к большевикам не по зову сердца, а только и исключительно с целью внедриться и навредить, никак иначе. А я вот узрел свет истины, несмотря на то, что бывший граф и белый офицер, отринул сословные предрассудки и пошел бороться за народное счастье. Нет-нет, меня не тронут, а значит, не тронут и мою жену, и бабушку жены.
«Жена, — подумала Катя, — Екатерина Стенбок. Безумие».
— Вот как мы поступим, — продолжал Александр Николаевич деловито, будто разрабатывал план очередных учений, — сегодня я останусь на службе, а Катя переночует у меня дома. Это не тщетная предосторожность, на случай, если за ней придут сегодня.
— Сегодня вряд ли…
— Согласен, но надо все предусмотреть. Как говорил незабвенный Мольтке-старший, планирование — всё, планы — ничто. Итак, Катя ночует у меня, а Тамара Петровна, которую я предупрежу по телефону…
— Если мы все предусматриваем, то по телефону нельзя, — заметила Павлова, — я сама к ней зайду по дороге домой.
— Нет, — воскликнул Гуревич, — вам нельзя.
— Почему это?
— Потому что вы слишком крупная фигура. С вас спрос будет больше, если засыплемся. Вы и так отчаянно рискуете. Я сам предупрежу Тамару Петровну, и Катя пусть лучше ночует у меня.
— Лазарь Аронович, но это уж…
— Не волнуйтесь, я сам тоже на работе останусь. Только если мы предусматриваем все, то давайте предусмотрим и то, что вас с Тамарой Петровной связывают довольно тесные приятельские отношения, и вы будете далеко не последним человеком, у которого органы будут искать женщин Холоденко, не обнаружив их дома. А на меня никто не подумает.
— Лазарь Аронович, но это для вас тоже опасно…
Гуревич рассмеялся:
— Чем же? Хирург привел к себе домой любимую медсестру, святое дело. Тут даже тени подозрения ни у кого не закрадется. В общем, я отвожу Катю к себе, потом иду к Тамаре Петровне, вкратце, но со всей доступной мне деликатностью обрисовываю положение вещей и…
— Собираете вещи и ведете ее сюда ко мне, — перебила Павлова, — условия тут позволяют вполне сносно скоротать ночку.
— Давайте лучше тогда я здесь останусь, — попросила Катя, у которой оттого, что так решительно распоряжались ее судьбой, начала кружиться голова.
— Нет, нельзя, — отрезала Павлова, — вы работаете в академии, и, не застав вас дома, они могут прийти сюда за вами.
— И найдут Таточку, что еще хуже.
Павлова вздохнула:
— Верно. Видно, придется вам вместе переночевать у товарища Гуревича. Я бы взяла вас к себе, но не хочу вовлекать в наш план Воиновых, мы ведь живем в одной квартире.
— Что ж, решено, — Стенбок коротко взглянул на Катю, — ночь проведете у Лазаря Ароновича, а утром будьте готовы рано. Мы пойдем в загс к самому открытию и распишемся, после чего я отведу вас с Тамарой Петровной на вокзал и отправлю в свадебное путешествие. Сейчас вы напишете заявление о предоставлении вам недельного отпуска в связи с замужеством, а по прибытии поезда дадите с вокзала телеграмму с заявлением об увольнении. После чего сядете в другой поезд и уедете куда глаза глядят. А куда именно они у вас глядят, сообщите мне в письме.
Павлова сказала, что сама отнесет Катино заявление в кадры и все уладит.
— Кажется, все предусмотрели, — усмехнулась она, — конспирация у нас, товарищи, как в большевистском подполье.
— Ага, вся страна теперь одно большое большевистское подполье, — буркнул Гуревич, — ладно, Катя, если вам все ясно, пойдемте. Когда хитрый план готов, надо быстро его реализовывать, пока не заметили в нем чудовищных изъянов.
Стенбок подал Кате пальто:
— До завтра, Катя.
Павлова открыла дверь, погладила ее по плечу, сказала: «Счастливо, Катюша». И ненавистное имя вдруг показалось Кате милым и домашним.
Катя шла следом за Гуревичем, еле держась на ногах. План был фантастическим и таким же горячечным, как и весь этот бесконечный день, и Катя не слишком верила, что он удастся. Главное то, что она снова была среди людей, а не одинокая зачумленная отщепенка.
* * *
Не успела Мура войти в дом, как из своей комнаты выскочил Константин Георгиевич:
— Мария Степановна, зайдите на два слова, — отрывисто бросил он.
Кивнув, Мура сняла пальто и ботики и вошла к Воиновым.
Хозяин стоял, сумрачно скрестив руки на груди и прислонившись к стене, а хозяйка нервно штопала носок.
— Петр Константинович, — сказала она сыну, — если вас не затруднит, побудьте в кухне. У нас тут серьезный разговор буквально на пять минут.
Ребенок вышел.
— Мария Степановна, где моя операционная сестра? — воскликнул Воинов.
Мура улыбнулась:
— А вам разве не сообщили? Мне кажется, я с самого утра довела до сведения трудового коллектива…
Воинов жестом заставил ее замолчать:
— Ради бога, не повторяйте эту чушь!
«Надо же, Гуревич не проболтался лучшему другу, поразительно». При мысли об общей тайне с Лазарем Ароновичем Муре сделалось тепло на сердце.
— Нет, что это! Сестры нет на рабочем месте, а старшая заявляет, что она, видите ли, внезапно вышла замуж! Мария Степановна, но это бред и ничего больше!
— Да почему бред? Молодая красивая девушка, кому замуж выходить, как не ей?
Воинова откашлялась:
— Она не только молодая и красивая, но ответственная и серьезная девушка. Если бы Катя решилась на такой серьезный шаг, она бы сообщила об этом своей непосредственной начальнице в установленном порядке и, смею надеяться, поделилась бы этой радостной новостью с нами. Но даже если бы вдруг она решилась на скоропалительное замужество, то ни за что не нарушила бы трудовой дисциплины и не заставила парторга крупного учреждения бегать и улаживать свои личные дела.
Мура засмеялась:
— Получается, вы в ней ошиблись. Кто из нас, в конце концов, хоть на миг не забывал о своих обязанностях и друзьях ради безумств юности?
Воинова резко вытащила иголку из носка и ничего не сказала.
— Хорошо, а где тогда Тамара Петровна? — наседал Константин Георгиевич. — Сразу после работы я побежал к ней навести справки о Кате и выяснил, что ее нет, и, по словам соседей, выходит, что она вообще не ночевала.
— Так и есть, все верно, — поймав взгляд Воинова, Мура состроила многозначительную гримаску. — Тамара Петровна с Катей уехали. К сожалению, это не моя тайна, но поверьте, Катя действительно вышла замуж.
— За кого?
— Пока не могу сказать, но, уверяю, скоро вы это узнаете. Понимаю, что со стороны выглядит дико, но пришлось поступить именно так. Понимаете меня?
Воинов с женой переглянулись.
— Пожалуй, — осторожно протянула Элеонора Сергеевна.
— И вы можете гарантировать, что с Катей все в порядке?
Мура улыбнулась, вспомнив, как сегодня в третьем часу к ней заглянул Стенбок и молча показал большой палец. Она еще подумала, что для фиктивного новобрачного у него слишком довольный вид.
— На сегодняшний день да, — сказала она осторожно, чтобы не сглазить, — а там бог его знает, что будет дальше.
— Дай бог счастья ей и ее избраннику. — Воинова встала и подошла к мужу. — И вам, Мария Степановна, дай бог всего самого хорошего. Я за вас помолюсь.
Мура вдруг почувствовала, что на глазах закипают слезы, и прислушалась к этому почти забытому ощущению.
— А я надеюсь, — сказала она неожиданно для себя самой, — надеюсь и верю, что когда-нибудь коммунизм все же победит. Это же самая великая мечта, самая прекрасная цель для человечества.
— Мы тоже на это надеемся, — улыбнулся Воинов.
* * *
Катя стояла в коридоре купейного вагона, не в силах осознать, что она теперь жена красного командира Стенбока.
Сам Стенбок, повинуясь вежливой просьбе проводницы, вышел из вагона и стоял на перроне. Когда вагон вздохнул, скрипнул и тронулся, Александр Николаевич вместе с другими провожающими пошел за вагоном, махая рукой, будто настоящий муж.
Катя тоже замахала ему, но поезд ускорялся, и вскоре Стенбок остался позади, а за ним и перрон, и поезд, покачиваясь, пошел вдоль высоких заборов и труб, выпускающих густой черный дым в темнеющее небо.
«Я — жена, вот удивительно», — в который раз подумала Катя.
Пассажиры давно разошлись по своим купе, а она все стояла в коридоре, смотрела на то, как проводница растапливает титан, как заборы и каменные коробки заводов сменяются белыми полями и лесом с высоченными корабельными соснами и елями, украшенными снегом и шишками, в точности как на старинных рождественских открытках. Когда поезд выныривал из леса, вдруг появлялась деревня, иногда село с заснеженной церковью, и сразу оставалось позади.
Дверь купе хлопнула за спиной у Кати, и в коридор вышла Таточка. Она уже переоделась в свой шелковый халат с драконом, который на памяти Кати никогда не носила, а берегла как сувенир из прошлой жизни.
Видимо, Лазарь Аронович не зря славился среди преподавателей и студентов умением «донести материал», потому что после разговора с ним Таточка не задала внучке ни одного вопроса.
Тата встала рядом и тоже стала смотреть в окно.
— Скоро будет готов чай, — сказала проводница с улыбкой.
— Спасибо, — кивнула Тата, — мы непременно воспользуемся вашей любезностью.
Проводница принесла поднос со стаканами, и Катя заметила, что они в точно таких же жестяных подстаканниках, как те, которые были в кино, когда они с Владиком мечтали о будущем. Теперь эти прекрасные, почти осязаемые картины должны рассыпаться в прах и исчезнуть. Все кончено, Владик отрекся от нее, а она теперь чужая жена. И только жестяные звезды светят как ни в чем не бывало.
— Да уж, — вдруг засмеялась Таточка, — все-таки мир если и не гибнет, то определенно сошел с ума. Такого маразма, чтобы новобрачная отправилась в свадебное путешествие со своей престарелой бабкой, я что-то раньше не припомню.
— Тата, это фиктивный брак, — вздохнула Катя.
— Посмотрим.
Вдруг они въехали в буран. Хлопья снега метались за окном и, искрясь в свете редких фонарей, закрывали собой сгущающуюся тьму. Почти ничего не стало видно за окном, но поезд, мерно стуча колесами, шел дальше.
— Посмотрим, — повторила Тата.