7

Мура лежала и ждала, когда все закончится. От грубых движений мужа было не больно, но противно и тоскливо. Нудная повинность, называемая прежде супружеским долгом, вроде бы не наносила вреда ни душе, ни телу, вполне можно было это терпеть, благо занимает от силы минут пять. Резкие толчки и тяжелое дыхание мужа не имели ничего общего с мечтами юности, зато это жизнь, как она есть, и благодаря этому у них появилась Нина.

Получив свое, муж откинулся на подушки, отдышался, и снова стал самим собой, добрым и ласковым.

— Как хорошо, Мурочка, — протянул он.

— Да, хорошо, — согласилась она и прильнула к родному теплому боку, который больше был неопасен.

Через минуту Виктор уже дышал ровно, с посвистыванием, лицо расслабилось и подобрело, как всегда делается у людей во сне.

К ней же сон не шел. На завтра запланирована встреча с начальником академии и много других важных дел, для которых нужно быть сосредоточенной и свежей, а Мура лежала, скрестив руки на груди, как труп, и смотрела в потолок, на котором все трещинки были давно изучены. Попробовала дышать в такт со спящим мужем, проверенное средство, если хочешь уснуть, но в этот раз не сработало.

Чертыхнувшись про себя, Мура надела халатик, сверху накинула пуховый платок, в который укутывала картошку, чтобы не остыла, тихонько взяла с полки журнал и отправилась в кухню.

Свет решила не включать. Соседи все люди достойные, не мелочные, но все-таки лучше изо всех сил избегать упреков в том, что она слишком много жжет общего электричества. Благо в окно светил уличный фонарь, а в ящике кухонного стола лежал маленький фонарик-динамо, для чтения вполне достаточно. Хотелось выпить чаю, но лень было возиться с примусом, так что Мура просто налила себе воды, уселась на широком подоконнике и раскрыла журнал. Он сам распахнулся на нужной странице, так часто она перечитывала эту повесть. Муре было немножко стыдно, будто она делает что-то плохое и не совсем пристойное, и вообще глупо читать одно и то же сто раз, но она ничего не могла с собой поделать. В минуты, когда было плохо, она обращалась к повести Алексея Толстого «Гадюка». Она чувствовала странную связь с героиней рассказа, хотя биографии у них были совсем разные, кроме участия в Гражданской войне. Ольга Зотова не справилась, не сумела приспособиться к мирной жизни, вернуться к тому счастью с мужем, розовым пеньюаром и никелированным кофейником, а она, Мура, сумела. Пусть без пеньюара и кофейника, но вполне себе мещанское счастье. Ольга была другая, и в то же время такая же, как она. Толстой будто подал ей зеркало, в котором она увидела себя настоящую, осознала наконец, что за смутное беспокойство ее томит.

Мура отпила водички, отложила повесть, текст которой знала почти наизусть, и уставилась в окно. Нет, конечно, она не такая. Ни за что не станет сходить с ума от ненависти и стрелять в людей, но ведь не покидает чувство, что настоящая жизнь была тогда, в борьбе за жизнь. Когда было каждую секунду ясно, что живешь не зря, и если сейчас умрешь, то тоже не зря.

А теперь что? Муж, не кофейник, но джезва, бумажки из стопочки в стопочку, собрания, на которых с фальшивым воодушевлением пересказывают содержание газетных передовиц… Одна радость — Нина. Настоящая коммунистка растет, и верит свято, со всей незамутненной чистотой юности.

Мура улыбнулась. Может быть, в этом как раз и дело? Тогда она была молода, немногим старше дочки, вот мир и казался прекрасным, а теперь пришла зрелость с ее холодной мудростью. Потрясения и борьба — дело юных, а для нее настало время размеренной жизни, вот и все. При любом строе так бы было, так же она сидела бы на подоконнике и скучала, и грустила по молодости.

Пора, пора на печку, засмеялась она, и вдруг подумала, что Толстой, возможно, писал вовсе не о женщине. Вдруг это была аллегория на саму революцию, как она вырывается из оков упорядоченной жизни, борется, побеждает, а потом увязает в болоте мещанства, и, чтобы не утонуть в нем окончательно, начинает убивать простых граждан?

«Да нет, глупость какая, — Мура тряхнула головой, — ночью просто лезет в голову всякое. Ничего такого Толстой не думал, даром что граф. Наш человек, нечего на него наводить напраслину».

Фонарь за окном покачивался в густой темноте, вызывал к жизни воспоминания, короткие и обрывочные, будто она очень быстро листала альбом с фотографиями. Вот улыбка человека, который через час будет убит, вот костер, к которому со всех сторон протягиваются красные от мороза узловатые руки, вот непривычная после полевой жизни чистая наволочка на госпитальной койке, вот мел глухо стучит по грифельной доске, когда Мура-рабфаковка решает уравнение… Все было и все миновало.

Тут в коридоре раздались шаги, и на пороге кухни появилась Пелагея Никодимовна, в белой ночной рубашке до пят и черной шали пугающе похожая на привидение.

— Ой, — зачем-то сказала Мура.

— Не спите, Марь Степанна? — Соседка направилась к своему шкафчику. — Зря вы так, бессонница дело стариковское.

— Так я уже почти…

Пелагея Никодимовна энергично махнула на нее рукой, из-за шали напомнившей крыло летучей мыши:

— Да перестаньте вы, в самом деле! Девочка совсем, а туда же, примазываетесь!

Дверь шкафчика скрипнула, и на свет появился маленький графинчик:

— Что-что, а старость от вас никуда не убежит… Будете?

Мура пожала плечами.

— Пять капель для сна, — соседка достала две крохотные рюмки, — помогает.

Мура кивнула и взяла рюмку, в которую соседка действительно плеснула совсем чуть-чуть.

— Ну, как говорится, не прими за грех, прими за лекарство.

Чокнулись, отчего стекло неожиданно громко зазвенело в спящей квартире. На вкус оказалось что-то крепкое с травками. «Вдруг и правда засну?» — подумала Мура.

Соседка поплотнее закуталась в шаль и многозначительно скосила глаза на графин.

— Нет, нет, спасибо, у меня завтра важная встреча, боюсь, будет пахнуть.

— Не будет, ну да ладно. Вот хлебушком закусите.

— Спасибо, спасибо, — немного конфузясь, что объедает старушку, Мура отломила корочку, — кстати, я завтра с начальником академии встречаюсь, заодно насчет ваших несунов напомню.

— Поговорите, Марь Степанна, сделайте милость, — воскликнула соседка, — а то совсем уже стыд потеряли. Я говорю: девки, вам тут не столовка, а лечебное питание, доктор специально рассчитывает, сколько чего нужно больному человеку, чтобы поправляться, а из-за вас вся его работа насмарку идет. Человек должен десять граммов масла получать, а получает пять, яйцо одно в день, так он его вообще не видит, мясо в теории сто граммов, а на практике дай бог половина. Стол ноль, так простите, ноль это не в том смысле, что ничего. Не арифметика тут все-таки у нас, а медицина. Да, щадящая диета, но питательные вещества надо получать, а они все идут не в желудок пациента, а в сумку поварихи. Самое плохое знаете что? Что все тянут. Если бы одна какая, так мы бы ее быстро приструнили, а против всех что я могу?

Мура покачала головой:

— Вот именно, Пелагея Никодимовна. Коллектив — великая сила.

— Ну. Покрывают друг друга, не докажешь, не подступишься. — Соседка вдруг засмеялась: — Тут забавный случай вышел. У приятельницы моей дочка ваша ровесница. Ну, про жизнь ее вам неинтересно слушать, но занесла судьба в село в Псковской области. — Пелагея Никодимовна потупилась и покачала головой, из чего Мура поняла, что девушка оказалась там не по своей воле. — Делать нечего, устроилась музыкальным работником в детский садик, благо приятельница моя сама кухарка, а дочку как барышню воспитывала. В общем, работает она, работает, все хорошо, но тут повариха с заведующей поехали в райцентр новый инвентарь получать. Больше в штате никого нет, осталась моя крестница за главную. Кроме всего прочего поручили ей завтрак детям приготовить, там группа небольшая, человек десять. Повариха говорит, вот ларь с продуктами, вот раскладка, вот плита, вот все, действуй. В меню по расписанию был омлет, девочка моя отмерила яичного порошка, молока ровно столько, сколько положено в раскладке, приготовила омлет и подала детям. — Тут Пелагея Никодимовна выдержала мхатовскую паузу и воскликнула: — Говорит, шок детей — это надо было видеть! Бедные малыши смотрели в свои тарелки и не понимали, что им дают, почему такие огромные куски!

Мура засмеялась.

— Да уж.

— И ведь наверняка хорошие женщины, любят детишек, и в лоб им не влетит, что они у малышей воруют. Просто пользуются, а кто бы не стал.

— Увы. Много еще несознательного элемента, — сказала Мура.

— В наше время этот несознательный элемент быстро вылетел бы за ворота, пикнуть не успел, а теперь раздолье.

— Работаем над этим, Пелагея Никодимовна, работаем.

— Бога нет, бояться некого, вот и обнаглели.

Не зная точно, что на это возразить, Мура только руками развела. Не станешь же среди ночи читать антирелигиозную лекцию. Кроме того, ей самой идея воинствующего атеизма казалась ложной, как минимум преждевременной. Люди борются за счастье на земле, зачем трогать небо? Сколько верующих могло бы встать под знамена большевиков, если бы не антирелигиозная пропаганда, знает один только бог, которого нет. Нет-то нет, но тяжело идти воевать за правое дело, когда ты при этом должен отказаться от всего самого высокого, что есть в твоей душе. Зачем было взрывать церкви, так и осталось для Муры загадкой. Да, изъятие церковных ценностей было необходимо из-за голода, когда выбор стоит между человеческой жизнью и предметом культа, тут нечего даже думать, но бессмысленное уничтожение здания никого никогда ни от чего не спасало. Однажды, когда времена были посвободнее, она сказала одному старому доктору-атеисту, ратующему, впрочем, за идею батюшки как эффекта плацебо, что не очень хорошо понимает, зачем нужна такая яростная борьба с религией, ведь моральные принципы христиан и коммунистов не так уж различаются, на что доктор саркастически рассмеялся и ответил: «Зачем? Затем, что два бреда в одной голове не помещаются, хоть ты тресни!»

В нынешнее время она не решилась бы на такую откровенность, да и доктор поостерегся бы называть коммунистическую идеологию бредом, даром что старый. Много чего стало такого, о чем нельзя свободно высказаться. Слишком много, пожалуй.

— Не грустите, Марь Степанна, — подмигнула Пелагея Никодимовна, — все будет хорошо.

Мура взглянула на соседку с недоумением. Она бы, пожалуй, воздержалась от столь смелых прогнозов.

— Все будет хорошо, — повторила Пелагея Никодимовна, — построится ваш коммунизм. Не вы при нем поживете, так детки ваши. Вы, уж позвольте сказать, молодая-молодая, а со вторым не тяните.

От неожиданности Мура захихикала.

— Я на своем веку всякое повидала, а об одном только жалею, что детишек бог не дал, — вздохнула Пелагея Никодимовна, — так что пользуйтесь моментом, вон у вас Ниночка какая ладненькая.

Мура вдруг, неожиданно для себя самой, погладила соседку по плечу.

— Жених в Русско-японскую погиб, на том все для меня и кончилось. — Старушка улыбнулась рассеянно, будто увидела в сумраке кухни кроме Муры кого-то еще. — Больно уж хороший парень был, добрый, ласковый, после него никого другого не хотела. Ну да ничего, на том свете, даст бог, свидимся.

«Вот как такое человеку запрещать!» — подумала Мура горько.

— Ладно, не жалейте, не одна я такая, — Пелагея Никодимовна легонько ткнула ее в бок, — уж если на что щедра наша власть во все времена, так это на женское одиночество. А вы, Марь Степанна, при муже, так рожайте. Потом спасибо скажете за добрый совет.

— И сейчас скажу, — улыбнулась Мура.

— Ну идите спать, а то носом клюете.

Мура вдруг поняла, что тоска испарилась без следа, а с ней и бессонница.

«И рожу, — подумала она, вытягиваясь в постели, неприятно нагретой спящим мужем, — вдруг я забеременела как раз. Пойду в отпуск по родам, а потом уволюсь, чтобы не слышать вообще никогда про это чертово кухонное воровство и про все остальное. Пусть лучше щечки, перетяжечки, пеленки… Виктор будет с колясочкой гулять, он детей любит. Материально, конечно, тяжело станет без моей зарплаты и талонов в спецбуфете. Ничего, прорвемся, не привыкать. Действительно, со всеми этими хлопотами подзабыла я, что такое для женщины настоящее счастье».

* * *

Отстояв на первой в жизни аппендэктомии, Катя удостоилась благосклонного кивка хирурга. «Слава богу, справилась», — подумала она, но, когда сняла стерильный халат, пришлось сесть на табуретку, так затряслись ноги. Оказывается, она всю операцию простояла, как натянутая струна, и мышцы не выдержали напряжения. «Ничего, ничего, — вспомнила Катя слова Таточки, — сначала тебе резинка от собственных панталон мешать будет, а потом освоишься. Мастерство дается опытом, а не с неба валится». Что ж, сегодня она во всяком случае не опозорилась. Правильно собрала стол, грамотно подавала инструменты, крепко заряжала иглодержатели, не забыла посчитать тампоны и инструменты… Кажется, ни одно ее действие не стало ошибкой, не нарушило ход операции, хотя окончательно расслабиться можно будет, только когда пациент поправится.

— Умница, — сказал хирург, столкнувшись с нею в коридоре. Без маски он оказался совсем еще молодым человеком, и, видно, для него самостоятельная операция тоже не стала еще рутиной, и хотелось поделиться радостью, что он так грамотно ее провел.

Катя поблагодарила и автоматически стала приседать в книксене (волнение пробудило древние инстинкты), но вовремя остановилась. И засмеялась своей оплошности.

— Нет, правда молодец, — хирург подмигнул и побежал дальше, не оглядываясь.

Катя улыбнулась ему вслед. Юность — время любви, как не забывает напоминать ей Таточка, но, черт возьми, как же приятно с мужчиной просто работать, просто общаться по делу, не доверяя свое сердце и всю жизнь. Когда тебя хвалят за то, что ты делаешь, и это признание твоих заслуг, а не предложение пойти в кусты! В институте тоже, в принципе, так было. В теории все они были товарищами, студентами, а большинство еще и комсомольцами без различия пола. Спрашивали с парней и девушек одинаково, и награждали тоже, но как-то выглядело это натужно, искусственно, по-ханжески даже. А здесь, на службе, — нет.

Замочив инструменты в дезинфицирующем растворе и сложив операционное белье для отправки в прачечную, Катя приступила к текущей уборке. Что-что, а эта часть работы была ей знакома досконально, два года санитарства превратили ее в виртуоза швабры.

Подоткнув юбку, она принялась мыть пол, напевая себе под нос «Песню о встречном».

Операционный день закончился, теперь все пациенты будут направлены в экстренный блок, или, как все его называют, «блок воиновской жены», хирургам тут больше делать нечего, и Катя не боялась, что ее застанут в таком, мягко говоря, неидеальном виде.

Она размахивала тряпкой в самом благостном расположении духа, отмывала самые дальние углы, как вдруг почувствовала, что атмосфера резко изменилась. Переполох не переполох, тревога не тревога, а как бывает в саду перед грозой, холодное дуновение ветра и шелест листвы. Захлопали двери, послышались быстрые шаги в коридоре, негромкие, но напряженные голоса, и вдруг дверь распахнулась.

— Ой, — сказала Катя, выныривая из-под стола с инструментами, — простите.

Человек на пороге громко хмыкнул. Белый халат, накинутый на нижнюю рубашку (в кителе врачи в операционную не допускались), развевался за спиной, как мантия. Поспешно одернув юбку, Катя быстро отступила в угол, так, чтобы оказаться в тылу у небольшой процессии, состоящей из незнакомца, старшей сестры, Надежды Трофимовны и сестры-хозяйки. Безжалостно топча только что намытый Катей пол, они подошли к окну и стали внимательно его разглядывать.

— Безобразие, — сухо сказал незнакомец, — просто безобразие.

Татьяна Павловна пожала плечами и потупилась, пряча недовольно поджатые губки. Катя молча наблюдала из своего угла, стоя со шваброй навытяжку, как солдат с ружьем. Незнакомец был среднего роста, но сухощавый, хорошего сложения, и рядом с менее крупной женщиной, наверное, казался бы высоким. Из-под сдвинутой на затылок шапочки выбивались черные как смоль волнистые волосы с небольшой проседью, а глаза, круглые, огромные, были светло-светло-серыми, почти прозрачными, с темным ободком вокруг радужки, что придавало незнакомцу немножко нереальный, инопланетный вид. В остальном лицо было как лицо, с упрямым подбородком, прямым носом и небольшими обветренными губами.

— Я бы назвал это саботажем, — продолжал он так же негромко. Глаза цвета тающего льда смотрели холодно, Катя поежилась. — Вы поймите, Татьяна Павловна, я бьюсь буквально за каждый мешок, даже кусок угля, и ради чего? Чтобы все мои усилия тут же выдувало в оконные щели, потому что вы не изволите законопатить рамы.

— Не изволим, — заявила старшая, и Катя невольно восхитилась смелости, с какой она дала отпор этому ледяному человеку.

— Отчего же, хотелось бы знать?

Катя тем временем задумалась, видел ли он ее пояс для чулок или все же она успела привести себя в порядок до того, как он обратил на нее внимание.

— Оттого, товарищ Стенбок, что это не входит в обязанности операционных сестер, — отчеканила расхрабрившаяся Татьяна Павловна.

— Что же входит в ваши обязанности, позвольте осведомиться? Замораживать пациентов? Доводить долю послеоперационных пневмоний до ста процентов? Или, рискну предположить, изучение влияния низких температур на заживление ран?

— Александр Николаевич, если вы не знаете обязанности операционных сестер, сходите в отдел кадров и почитайте. Заклейка окон — это работа санитарки, коих у нас страшный дефицит. Можно сказать, что их вообще нет.

— Да? А это кто? — незнакомец повернулся к Кате. Она снова начала машинально приседать в книксене, и снова опомнилась, остановилась.

— Это наша сестра, одна из лучших, между прочим, — внезапно сказала Татьяна Павловна, — личная помощница самого Константина Георгиевича. И вынуждена выполнять санитарскую работу, потому что если не сделать сегодня уборку, то завтра мы не имеем права принимать пациентов.

— Вот видите!

— Что я вижу?

— Если лучшая сестра не гнушается санитарской работой, то все могут собраться и сделать! Татьяна Павловна, у меня для вас плохие новости. Если вы вдруг не знаете, надвигается зима, время года, для которого характерны такие погодные явления, как снега и морозы. Здесь уже холод, а в декабре вообще невозможно будет находиться.

— Да. Поэтому ваша задача — найти нам санитаров.

Стенбок фыркнул:

— Легко сказать!

— Вот именно. Работа тяжелая, а платят копейки. Так человек лучше на завод пойдет, там хотя бы будет рабочий паек получать, а не служащий.

— Видите, Татьяна Павловна, вы требуете невозможного.

— И вы тоже, Александр Николаевич. Я не могу заставлять своих подчиненных делать работу, которая не входит в их обязанности и за которую они ни копейки не получат. Я права на это не имею, как большевичка!

— Н-да? А почему у воиновской же… то есть в операционном блоке номер два все окна заклеены и тепло? Как Элеонора Сергеевна вышла из этого затруднения? Насколько я знаю, у нее проблема санитаров стоит тоже весьма остро?

Татьяна Павловна пожала пухлыми плечами.

— Так, — сказал Стенбок, окинув Катю строгим взглядом. В операционной воздух был и правда ледяной, но поежилась она не от холода. — Мы сейчас соберем личный состав, пригласим сюда товарища Воинову и парторга. Пусть они вам расскажут, что такое труд во благо человека и как в таких спорных случаях должны поступать настоящие большевики. Сбор в коридоре через пять минут.

Чеканя шаг, он вышел, и Катя вдруг заметила, какая у него осанка. Корсетная, так называла это Таточка. Раньше Катя такие спины встречала только у бывших царских офицеров, которые в ее детстве порой приходили в дом на правах друзей семьи или бывших однополчан отца, а потом как-то исчезли, растворились во времени…

Пяти минут Кате хватило, чтобы домыть пол и привести себя в порядок. Она вышла в коридор к остальным сестрам и хмурой Татьяне Павловне со свежей прической под шапочкой и в чистом халатике. Сначала по своему обыкновению встала в последних рядах, но почти против своей воли просочилась вперед, благо никто из товарок не возражал. Почему-то ей вдруг показалось важным, чтобы этот загадочный ледяной Стенбок увидел, что она не замарашка, а аккуратная и компетентная сестра.

Быстрым легким шагом прибежала Элеонора Сергеевна, улыбнулась Кате, мимоходом погладила ее по плечу своей большой теплой рукой, подошла Павлова. Чтобы попасть в операционный блок, ей пришлось снять платье, надеть халат прямо на белье, и из разреза выглядывали костлявые коленки в старушечьих нитяных чулках цвета мокрого песка.

Последним вошел Стенбок, хмурясь и плотно сжав обветренные губы. К этому моменту Кате уже сообщили, что это начальник клиник, сухарь, грубиян и редкая сволочь.

— Итак, — произнес он, — я все еще не хочу произносить громких слов, но налицо как минимум недобросовестное исполнение своих обязанностей. Татьяна Павловна, расскажите, пожалуйста, почему вы саботируете такое необходимое дело?

— Я уже объяснила.

— А я объяснил, что ситуация с младшим персоналом крайне сложная. Санитарок нет, взять негде, а окна должны быть на зиму закрыты.

Старшая фыркнула:

— Абсолютно с вами согласна. Но поскольку это в обязанности сестер не входит, то проблема ваша, а не моя.

— Элеонора Сергеевна, прошу вас… — Стенбок сделал странный, но явно очень старомодный жест, наверное, такой же автоматический, как Катин книксен, — объясните, как вам удалось выйти из затруднения, не прибегая к саботажу.

— С трудом, Александр Николаевич, с большим трудом! Вы меня простите, пожалуйста, но тут я целиком и полностью на стороне Татьяны Павловны, — сказала Воинова негромко, но решительно, — потому что если мы так и будем сами затыкать все дыры в прямом и переносном смысле, то наша работа превратится в профанацию. Вы можете презрительно называть нас белоручками, но нам быть таковыми по должности положено! Труд санитарки тяжелый и опасный для рук, между тем я не имею права допускать к работе хирурга и сестру, если у них на руках есть открытые раны. Это чревато тяжелыми инфекционными осложнениями вплоть до сепсиса как для них самих, так и для их пациентов. Допустим, сестра бросится на амбразуру, вымоет и законопатит окно, а сама занозит палец. А через три дня встанет на банальную грыжу, потому что мне некого будет поставить другого, ибо с сестрами у нас тоже дефицит. В итоге мы получим тяжелую флегмону, после которой пациент если выздоровеет, то не избавится от грыжи, а получит гораздо более обширный дефект брюшной стенки. Или, допустим, добросовестный молодой хирург решит помочь сестре в героическом порыве, загонит себе под ноготь кусок краски, не заметит этого и пойдет вскрывать абсцесс или ампутировать ногу при гангрене. Очень высокая вероятность, что в следующий раз мы увидим его на гражданской панихиде, в красиво убранном гробу. Не слишком ли высокая плата за трудовой энтузиазм?

Стенбок пожал плечами, будто взвешивал на невидимых весах, а потом сказал:

— Технику безопасности необходимо соблюдать, это аксиома, которую никто не оспаривает.

— И для этого нам необходимо отказаться от черных работ. Простите, Александр Николаевич, я стараюсь не переходить на личности, но все же подумайте, если вы вдруг, не дай бог, окажетесь на операционном столе, приятно ли вам будет, если сестра станет подавать инструменты теми же самыми руками, которыми она за десять минут до этого мыла пол?

— Но вы тем не менее справились с задачей, несмотря на все эти, надо отметить, вполне убедительные резоны.

— Я заклеивала окна только потому, что старшая сестра, и, если поранюсь, могу себе позволить не мыться на операции, пока не заживет. К тому же я бы не справилась без помощи Петра Константиновича, Ниночки и их друзей.

Стенбок приподнял брови:

— Кто это?

Элеонора Сергеевна улыбнулась:

— Мой сын, а Ниночка его подружка, наша соседка.

— А почему Петр Константинович? — вдруг спросила Татьяна Павловна. — У вас разве взрослый сын, Элеонора? Я была уверена, он еще школьник.

Элеонора Сергеевна улыбнулась:

— Вы правы. Просто когда он был маленький, мы с Константином Георгиевичем поневоле часто работали вместе, и чтобы не сбиться, дома тоже называли друг друга на «вы» и по имени-отчеству. Сын перенял, и нам тоже неудобно стало его на «ты» называть. Так и пошло. В общем, они с Ниной подняли свой пионерский отряд на помощь медицине. Договорились, что они мне помогают окна мыть, а я им показываю, как все устроено в операционной. Так сказать, провожу профориентацию.

— Вот видите! — воскликнул Стенбок. — Руководитель подразделения проявила смекалку!

— И что хорошего, — мрачно заметила Элеонора Сергеевна, — в сущности послала детей на опасную работу. Я, конечно, не позволила им мыть внешние створки и проверяла, чтобы все щеколды были тщательно закрыты, и инструктаж провела, но полностью на сто процентов исключить риск невозможно. Это же дети, в конце концов! Один парнишка рвался в бой впереди всех, но он оказался такого маленького росточка, что я его просто не пустила на подоконник. Думаю, что он на всю жизнь затаил на меня обиду.

— Уж не сомневайтесь, — хмыкнула Татьяна Павловна.

— Александр Николаевич, — мягко продолжала Элеонора Сергеевна, — вы хотели поставить меня в пример, но в данной ситуации это я проявила трусость и слабость. Я должна была не пионеров гнать на опасные для жизни работы, а вместе с Татьяной Павловной требовать у вас укомплектования санитарских ставок.

— Но вы сами тоже…

— И в данной ситуации это не делает мне чести.

— А я в данной ситуации просто свалюсь с окна, — заявила Татьяна Павловна, — у меня от высоты голова кружится. И будьте уверены, мало вам не покажется. Это, считайте, что на академию авиабомба упала.

Стенбок сжал губы так крепко, что стало ясно — он сдерживает смех.

Но старшая сама расхохоталась неожиданно весело и тепло, так что никто не сумел удержаться. Даже вечно унылая Павлова улыбнулась.

— Татьяна Павловна, вас можно сравнить с бомбой только по ударной силе вашей красоты. — Отвесив этот неуклюжий комплимент, Стенбок опять странно дернулся, будто хотел по-старомодному прильнуть к ручке, и сразу выпрямился. — Что ж, ваше мнение, товарищи старшие сестры, я выслушал, давайте узнаем позицию товарища парторга. Что скажет партия? Мария Степановна, будьте любезны…

Павлова откашлялась и одернула халат:

— В данном случае партия вынуждена согласиться с предыдущими ораторами, — произнесла она с тяжелым вздохом, — мы всецело за трудовой энтузиазм, за коммунистические субботники и за перевыполнение норм, но советский руководитель, товарищ Стенбок, это не надсмотрщик. Он не имеет права выжимать из подчиненных последние соки даже ради самой великой цели.

Стенбок многозначительно и громко откашлялся:

— Он это в данном случае я, верно, товарищ Павлова?

— Так точно, — парторг снова одернула халат и приосанилась, — первейшая задача партии, товарищи, это зорко следить, чтобы неграмотный и слишком много о себе возомнивший руководитель не устраивал эксплуатацию трудящихся, как настоящий капиталист, прикрываясь большевистскими лозунгами. Не имеет права начальник затыкать дыры своей лени и некомпетентности энтузиазмом подчиненных! Вам, товарищ Стенбок, следовало сразу обратиться в партком, не доводя до этого всего!

Павлова подняла руку, чтобы обвести собравшихся широким жестом, но халат задрался, обнажив тощее бедро, и она быстро встала по стойке «смирно». Стенбок деликатно уставился в окно:

— Да? И что бы сделал партком? — спросил он как бы в пространство.

— Партком поставил бы окна в план коммунистического субботника и отправил бы тех специалистов, кому не надо беречь руки. Вот и все, вопрос решен!

Высказавшись, Павлова отступила за широкую спину старшей сестры. Видно, ей было не совсем удобно произносить такие суровые речи почти что в неглиже.

— Да… Пробрали так пробрали, — вздохнул Стенбок, — что ж, великие проблемы рождают великие выводы.

— Это диалектика, — не очень уверенно произнесла парторг из-за спины Татьяны Павловны.

— Получается, если я не могу организовать работу наилучшим образом, а субботник уже прошел, то конопатить эти чертовы окна должен не кто иной, как я сам?

— Получается так, — Татьяна Павловна вздохнула и развела руками с тем сдержанным злорадством, которое доступно только женщинам, много повидавшим на своем веку.

Стенбок щелкнул каблуками:

— Что ж. Раз диалектика на вашей стороне, ничего другого не остается, как покориться и признать, что это решение проблемы, пожалуй, наиболее справедливое. Ждите, дамы, в ближайшее время я пришлю вам на штрафные работы парочку курсантов с несданными зачетами.

— Это называется сам? — фыркнула Татьяна Павловна.

Стенбок смерил ее ледяным взглядом:

— Я сам пойду в учебную часть, этого довольно. Кроме того, каждый из них будет лучше, чем я. В полтора раза моложе и как минимум на десять процентов красивее. Засим разрешите откланяться.

Стенбок пошел к выходу, и сестры расступились перед ним. В дверях он вдруг обернулся и посмотрел Кате прямо в глаза. Ей сделалось немного не по себе от этого неожиданного холодного взгляда и оттого, что она сама смотрела на него открыто и пристально. Кровь прилила к щекам, Катя потупилась и скорее отступила.

— Товарищ Воинова, надеюсь, вы не забыли отправить в пионерский отряд официальную благодарность от трудового коллектива? — спросил Стенбок с порога.

— Разумеется, нет, Александр Николаевич.

— Добро.

Стенбок ушел, и сестры сразу загомонили, засмеялись.

— Как ты его припечатала, любо-дорого посмотреть, — Надежда Трофимовна по-свойски толкнула Павлову локтем.

— Товарищи, мы все должны работать по-ленински, по-коммунистически! — Парторг слегка повысила голос: — Не отлынивать, а наоборот! И впредь прошу вас, чтобы не доходило до таких стихийных собраний, со всеми спорными вопросами сразу ко мне. Любую проблему можно решить в рабочем порядке, если не затягивать.

Она по-мужски протянула узкую худую кисть для рукопожатия старшим сестрам, остальным кивнула и ушла.

— Да, Стенбок, конечно, гад, каких поискать, — задумчиво протянула Татьяна Павловна, — но одно не отнимешь. Когда неправ, то признает, что неправ.