8

Дежурство против обыкновения выдалось спокойным, так что Элеонора за ночь переделала всю бумажную работу и в кои-то веки ушла с работы вовремя.

Медики начинают на час раньше, и у них сокращенный рабочий день, так что в теории они освобождаются на два часа раньше обычных служащих. На практике очень редко удается покинуть рабочее место в соответствии с трудовым распорядком, но сегодня получилось, и у нее есть два часа в пустой кухне.

Напевая от радости, Элеонора приступила к приготовлению цыпленка, который при жизни явно много работал и мало ел, из-за чего после смерти ему был уготован только суп.

Аккуратно выпотрошив и опалив тощую тушку, она поставила кастрюлю на примус, а сама решила, пока никого нет, спокойно наквасить капусты. Работа нетрудная, но требующая известного пространства.

Суп мирно булькал на примусе, наполняя кухню приятным ароматом птицы и кореньев. Оттого, что ей на ум пришло полузабытое слово «коренья», Элеонора засмеялась и быстрее заработала ножом. Кочан распадался на тонюсенькие полоски, хрустел и пах свежестью.

В окне светило радостное, как детский смех, солнце, выбравшееся из ночи на короткую прогулку. Стояла ясная погода первого дня зимы. На город уже плотно лег молодой уверенный снег, уже украсились белой окантовкой крыши и фасады, но кое-где проглядывала еще пожухлая травка и опавшая листва. Город стоял нарядный и радостный, и у Элеоноры на душе было ясно и хорошо. Внезапный порыв ветра вдруг принес и прилепил к оконному стеклу яркий желтый листочек, как привет от ушедшей осени. Элеоноре показалось, что это хороший знак. Торжества по случаю очередной годовщины революции отгремели, отбушевали, некоторое время можно не подхлестывать себя и товарищей, чтобы рапортовать к сроку об очередном достижении. Первая пятилетка завершилась полной победой, основы социалистической экономики заложены, обороноспособность крепнет. В чем это на практике выражается, непонятно, но в теории говорят, что так. Вторая пятилетка тоже, судя по газетам, идет с полным успехом. Пора ослабить вожжи, дать народу передышку, и жизнь наладится сама собой. Недаром Костя говорит, что человек не может долго сходить с ума. Есть такое выражение «память нормы сильна». Если перестать народ постоянно запугивать и грабить, вкачивая в головы безумные, но стройные идеи, чтобы искаженное сознание не замечало насилия и грабежа, то люди быстро одумаются, придут в себя и заживут нормально, по обычным человеческим законам. Год великого перелома миновал пять лет назад, за это время кости должны уже срастись и функция конечности восстановиться. Пора, пора снимать гипс страха, иначе в суставе начнется анкилоз, и кровообращение пострадает необратимо, вплоть до гангрены. Во власти должны понять такую простую вещь, там сидят хоть и фанатики, но все же, надо надеяться, не полные идиоты.

Посолив капусту, Элеонора принялась ее изо всех сил жамкать, привычно удивляясь, откуда у нее, княжны, такие большие и сильные руки. А почему у тебя такие большие уши, бабушка? Бог его знает… Никого ведь не осталось из родни, чтобы спросить. Архангельские в ссылке, но они никогда не поддерживали со Львовыми близких отношений, а сами Львовы кто уехал, кто расстрелян. Никто не скажет ей, что руки тебе достались от папеньки. Или от бабушки, которая во всех остальных отношениях была блестящая светская красавица, но вот руки, увы… И про глаза никто не расскажет, и про нос… и про то, какими людьми были ее родители, тоже никогда ей не узнать. Порваны все связи. А у Кости их вообще никогда не было, он подкидыш. Получается, они только втроем, нет, пожалуй, вчетвером. Костя, Петр Константинович, она сама и Полкан. Случись что с одним супругом, второму негде искать поддержки, а если возьмут их обоих, Пете одна дорога — в детский дом. Хоть бы собаку ему там разрешили оставить, все будет утешение.

Нет, отставить! Элеонора тряхнула головой. Сколько можно, в самом деле, стоит ей остаться наедине с собой и задуматься, обязательно кончается мыслями, куда пойдет Петя после ее ареста! Двадцатые годы пережили, а дальше такого безумия уже не будет. Просто не может быть.

Взяв с полки любимую эмалированную кастрюльку цилиндрической формы с вишенкой на боку, Элеонора начала утрамбовывать капусту. Влезло тютелька в тютельку. Похвалив себя за прекрасный глазомер, Элеонора положила сверху тряпочку, накрыла деревянным кругом, а сверху для веса поставила специальный булыжник, который Петр Константинович притащил с берега залива и который она три часа оттирала щеткой, а потом все равно прокипятила.

Скоро будет замечательная закуска, источник витаминов, которых так не хватает в рационе. Петр Константинович обожает квашеную капусту, а для Кости после ранения это слишком тяжелая пища. Ему придется потушить ее с картошечкой, благодаря хитростям от Пелагеи Никодимовны он и не заметит, что там мясом с салом даже не пахнет. За семнадцать лет советской власти многое она научилась делать без мяса, но так, что как будто бы и с мясом. Ну да ничего, со следующего года обещают карточную систему отменить. Интересно, как будет? Лучше или хуже? По логике событий надо полагать, что хуже, но так хочется верить, что наоборот! Заборные книжки, с одной стороны, удобно, гарантируют, что с голоду не умрешь. Восемь-девять рублей на паек, и даже со скромной сестринской зарплаты еще остается прикупить картошки, капустки, морковочки, молока иногда. В общем, продержаться можно. У них в семье получается две книжки служащих и одна детская, плюс Костя зарабатывает очень хорошо, так что они могут себе позволить такую роскошь, как собака. Правда, иногда Петр Константинович притаскивает из своего клуба служебного собаководства кости, совершенно непригодные для человеческого употребления, и это серьезное подспорье, иначе содержать крупного служебного пса было бы тяжело. Они бы все равно завели Полкана, потому собаководство для сына, похоже, такое же дело жизни, как для Кости медицина, но от многих трат пришлось бы отказаться. В принципе, Костя мог бы получать книжку не служащего, а спеца. Вообще мог бы жить совсем иначе, получить не комнату с довеском в коммуналке, а хорошую отдельную квартиру, не бегать пешком, а пользоваться услугами шофера, а ей, супруге маститого профессора, было бы не по чину самой шинковать капусту и варить супчик. После возвращения Кости с Гражданской войны все к тому шло. Заслуженный красный командир, он блестяще защитил докторскую диссертацию, его монография о проникающих ранениях имела большой успех, а превосходным клиницистом доктор Воинов считался и до революции. Было у него еще одно преимущество, которое нормальные люди считали ничтожным, а власти придавали ему ключевое значение — это безупречное социальное происхождение. Словом, все предвещало головокружительную карьеру, Косте надо было только подготовить несколько учеников, чтобы стать профессором. Тут все и забуксовало. Бесенков почуял конкурента, сработал единственный вид диагностического чутья, которым бедняга обладал. По существу к Косте придраться было невозможно, Бесенков, даром что дурак, а понимал, что на этом поле у него нет шансов. Что ж, он зашел с козыря, коим была молодость доктора Воинова. Стал публично называть его «Костенькой», и при всяком удобном и неудобном случае напоминать, как многому Костеньке еще предстоит научиться, прежде чем сравняться с такими корифеями, как, например, сам Бесенков.

Тем временем Костенькина монография расходилась как горячие пирожки. В те годы общение с гражданами других стран было уже сильно затруднено, но научные связи еще поддерживались, и вскоре после публикации на родине стали поступать запросы из-за рубежа на переводы. Тут взвился не только Бесенков, но и другие профессора, которые подобной чести не удостаивались. Они заявили, что монография содержит военную тайну, поэтому ее ни в коем случае нельзя распространять в других странах, каждая из которых — капиталистическая, посему потенциальный враг, и вообще для укрепления обороноспособности страны необходимо снабдить книгу грифом «для служебного пользования». Что и было сделано.

Книгу убрали в закрытое хранение, а среди медицинской общественности стал циркулировать слух, что монография представляет собой не что иное, как авантюрные измышления молодого карьериста, и не стоит внимания серьезных людей. Кто этот слух распустил, осталось, естественно, непостижимой загадкой.

Учеников Косте не давали, потому что ему самому еще учиться, учиться и учиться, согласно ленинским заветам. Нет, курсантов, жаждущих перенять премудрости хирургии, всегда вилась вокруг него толпа, но научным руководителем Воинова никому не назначали.

Все эти затруднения легко разрешились бы, вступи Костя в ВКП(б). Товарищи по партии мигом слепили бы из него красного профессора, им нужны были фигуры из народа, но Костя отказывался, хотя звали его настойчиво. Он говорил, что для врача существует две партии, больные и здоровые, а больше никаких он по своей профессии даже знать не имеет права. После таких диких речей его оставили в покое.

Костю не приняли в лагере старой профессуры как равного, а к партийцам он сам не пошел, вот и остался доцентом кафедры и начальником хирургического отделения. Должности важные, но не почетные и не достойные пайка и других привилегий спеца.

Впрочем, Костю это совершенно не угнетало. Главное, говорил он, мы живы, здоровы, есть крыша над головой и возможность честно заниматься любимым делом, а все остальное или приложится, или неважно.

Элеонора соглашалась, в глубине души подозревая, что она бы не смогла жить в достатке, зная, какая власть обеспечила ей этот достаток, какой ценой она ест шоколад и носит шелк, и довод, что Костя добился этого честно, спасая людей, не помог бы. Сама система страха и лакейства была противна.

В бытовом отношении семья справлялась неплохо, точно не хуже других, так что Элеонора ничуть не грустила об упущенных материальных благах, жаль только было, что Костин талант не получает должного признания. Впрочем, Косте, кажется, и это было нипочем. По сравнению с Костей Бесенков был запойный фельдшер из села Летальные Исходы, что совершенно не мешало ему с умным видом восседать во всех президиумах и вершить судьбы советской хирургии, в то время как Костя стрелой носился по академии, оперировал и консультировал больных, а по ночам писал статьи, которые Бесенков всеми правдами и неправдами не пускал в печать.

…Элеонора прикрутила фитиль примуса, чтобы бульон в кастрюльке еле-еле булькал. Если подольше поварить, то есть шанс, что цыпленок немного размягчится и можно будет съесть его так, не перемалывая в фарш.

Что ж, так во все времена… Как говорит Костя, человечество устроено так, что во все времена люди, у которых нет сердца, управляют теми, у кого нет мозгов. У кого нет ни сердца, ни мозгов, сидят в тюрьме, а у кого есть и то и другое, в тихом изумлении от происходящего просто стараются, чтобы все остались живы.

Теперь, кажется, система дала сбой, и к власти дорвались граждане третьего вида, у которых нет ни мозгов, ни сердца, и результат не заставил себя ждать. При проклятом режиме у людей не было только денег, а советская власть добилась, что не стало вообще всего.

Интересно все же, как будет, когда карточки отменят? С одной стороны, гораздо удобнее, когда можешь просто пойти в магазин и купить все, что требуется. Не надо следить в газете, что начинает продаваться по талону номер семь, а что по номеру три. Не надо стоять в очереди в распределитель, не надо караулить, когда по хлебным талонам отпускают муку.

В общем, много у хозяйки освобождается времени и сил, но не взлетят ли в ответ цены? Или вместо благообразных очередей, где иногда можно довольно приятно провести время, начнется давка у прилавков? По талону ты знаешь, что тебе положено, а так будет что урвал, то твое.

Элеонора вздохнула. Остается только надеяться на мудрое партийное руководство.

Кухня все еще оставалась в полном ее распоряжении. На минуту сняв суп с огня, она вскипятила чайник и ошпарила свой стол, а потом с удовольствием прошлась ножом по разбухшему дереву, и довела его до полной красоты железной мочалкой. Элеоноре вообще нравилось, чтобы все блестело и сияло.

Потом быстро протерла пол в кухне, хотя по графику дежурств была очередь Пелагеи Никодимовны.

Около пяти часов прибежали из школы Петр Константинович с Ниной, дежурно прокричали в унисон, что сначала погуляют с Полканом, и убежали.

Вечерело. На город опускалась темнота, зажигались фонари, а домой никто не приходил.

Элеоноре вдруг сделалось не по себе в пустой квартире, хотя она знала, что Пелагея Никодимовна сегодня во вторую смену, а поздними возвращениями Кости и Павловой никого удивить было невозможно.

Злясь на себя за глупую тревогу, Элеонора оделась и вышла на улицу.

Там тоже ей показалось непривычно пусто и тихо. Снег под ногами хрустел как капуста и саваном лежал на крышах. Будто смерть зависла над городом, невидимая во мраке.

«Господи, что за мысли!» — поморщилась Элеонора.

Тут прибежали дети, Полкан, вдоволь извалявшийся в снегу, пах псиной и жарко дышал, Петр Константинович с Ниной смеялись, стряхивали с пальто круглые следы от снежков, и жизнь снова заключила Элеонору в свои теплые объятия.

Вернувшись домой, она постучалась в дверь Павловых, в надежде, что разминулась с ними. Никто не ответил. Кости тоже не было.

«Костя застрял в операционной или наблюдает сложного больного, — решила она, — тут все ясно, но Марья Степановна-то где? Обычно она предупреждает, что собрание и вернется поздно, а в нормальные дни всегда к ужину приходит. А муж ее так образец трудовой дисциплины, вечерами всегда дома. Черт возьми, неужели?»

Элеонора поежилась от страшного предположения. Кажется невозможным, чтоб взяли такую истовую большевичку, но почтенной матери семейства давно пора быть дома. И отца семейства тоже нет. Взяли обоих?

Она посмотрела на девочку, сидящую рядом с сыном и сосредоточенно выводящую в тетрадке цифры. «Заберем к себе, если родня не объявится», — решила Элеонора и отправилась в кухню разогревать суп.

«Нет, это напрасная пустая тревога, — повторяла она, — обычная для меня реакция. Когда я сильно порадуюсь чему-то, потом сразу накатывает уныние, такое уж устройство мозга. Мало гормонов радости, ничего не попишешь. Просто надо держать себя в руках, и всякая чушь мерещиться не будет. С чего бы Павлову забирать? Инакомыслие? Да господи, она разговаривает передовицами из газет! Там простого-то «мыслия» кот наплакал, не то что «инако»! Или мужа забрали? Тут да, тут вероятно. Он, кажется, тоже член партии, но рядовой, а так грамотный инженер, интеллигентный человек, вежливый, с неплохими манерами, которые явно усвоил с детства. Не дворянин, скорее всего, но из купечества или из прежней интеллигенции. Такого вполне могли взять. Ибо неча! Универсальный довод, на который трудно что-то возразить по существу. Да, наверное, так. Павлов арестован, а жена дает показания, как проглядела врага у себя под носом… Господи, скорее бы только Костя пришел!»

Около девяти вечера позвонила Павлова, попросила передать семье, что до утра ее не будет, и сразу бросила трубку. Звонок ясности не прибавил.

Элеонора покормила детей ужином, повторяя, что родителей задержали на службе важные производственные дела. Вероятно, повторила она это больше раз, чем нужно, потому что Нина встала из-за стола бледненькая, с полными тревоги глазами, и Элеонора, несмотря на позднее время, разрешила детям пока не ложиться.

Нина взяла вышивку, которую готовила в подарок маме, Петр Константинович принялся читать вслух «Пиквикский клуб», а сама Элеонора стала раскладывать пасьянс — это было занятие глупое, недостойное, но дающее некоторое успокоение в тревожные минуты.

Три раза разложила, и ни разу не сошлось.

Где-то парил в комнате мистер Пиквик, проказничал Джингль, шутил Сэм Уэллер, но все они проносились мимо, лишь краешком задевая сознание Элеоноры. «Взяли — не взяли, — мерно вторили мысли тиканью часов, — взяли — не взяли».

Нет, нет, глупо бояться. Времена, когда хватали за происхождение или за слишком умный вид, миновали. Теперь берут только матерых оппозиционеров, упорствующих в своей ереси. Нечего себя накручивать. Павлова заседает, Виктор мало ли где, есть много вариантов, куда может пойти молодой мужчина, когда жена задерживается на службе, а Костя в операционной. Когда доктор Воинов работает, он полностью в ране, остальной мир перестает для него существовать. Он мгновенно забывает о жене, которую надо предупредить, жена это знает и привыкла.

Пасьянс снова не сошелся, Элеонора сгребла и перетасовала карты. Из колоды выпала одна — туз треф. «Это ничего не значит, — пробормотала Элеонора, засовывая карту обратно, — не пик же. Треф».

Она снова разложила, и с первого взгляда стало ясно, что не сойдется.

«Карты говорят только о том, что я веду себя как темная баба! — Элеонора убрала карты в коробку и решительно поднялась. — Как бы там ни было, а пора укладывать детей».

Тут дверь открылась, и на пороге показался Костя, бледный, тихий, с каким-то опрокинутым лицом. Элеонора бросилась к нему.

— Добрый вечер, ребята! — сказал Костя спокойно, обнимая жену мягким, повседневным жестом. — Здравствуй, Петр Константинович, здравствуй, Ниночка! Что так поздно сидите? Зачитались? Добро, добро…

Он прошел в спальню, мимоходом потрепав сына по голове, и на пороге обернулся:

— Леля, на два слова.

Когда Элеонора вошла, Костя плотно закрыл дверь, подвел ее к самому окну и тихо, почти одними губами произнес:

— Киров убит.

Элеонора молча смотрела на него. Холодная тяжесть ложилась на сердце, но мозг еще сопротивлялся, еще не мог принять.

— Убит, — повторил Костя.

— Как это? — глупо спросила она, просто чтобы хоть что-нибудь сказать.

Он пожал плечами:

— Вероятно, врагами, как все революционеры. А как на самом деле, нам никогда не узнать. Так жаль, Леля…

Она кивнула и села на краешек постели. Костя отворил форточку, закурил, и она тоже попросила папиросу. Горький солоноватый дым немного отрезвил и наполнил душу скорбью. Не верилось, что этот по-крестьянски красивый, обаятельный, полный жизни человек мертв. Еще днем шел по проспекту Красных Зорь, улыбаясь людям, а сейчас лежит на прозекторском столе. Убежденный большевик, истово преданный делу Ленина и революции, которая только и смогла вознести его, крестьянского сына, на такую высоту, любимец Сталина, он неожиданно оказался превосходным руководителем и блестящим организатором. На трибуне был таким же пустозвоном, как все остальные, но вот, поди ж ты, превратил как-то Ленинград и область в передовой центр промышленности, в полную силу заработали разоренные революцией заводы, появилось более двухсот новых производств, и не с помощью штурмовщины и принудительного труда, а благодаря грамотному и деятельному руководству. Не для галочки занимался здравоохранением, бытом, отдыхом трудящихся. Его свояченица работала врачом, и от нее вся медицинская общественность города знала, какой это скромный в быту и отзывчивый человек, хороший семьянин, трогательно заботящийся о своей больной жене.

Элеоноре самой приходилось видеть Кирова несколько раз, когда он приезжал в академию на торжественные заседания, приуроченные к разным медицинским юбилеям, и произносил с трибуны речь, в которой смысл содержался в гомеопатических дозах, но слушать было приятно, так горячо и искренне оратор переливал из пустого в порожнее.

В перерыве шел в фойе, где запросто общался с сотрудниками, вежливо и доброжелательно выслушивал всех, кто к нему подходил, иногда делал заметки в записной книжке. Однажды начальник академии вдруг решил представить Кирову Элеонору. Непонятно, что им руководило, наверное, она просто случайно попалась на пути секретаря обкома к выходу, но вдруг начальник указал Кирову на нее и сказал, что это наша старшая сестра, одна из лучших работниц и героиня обороны Петрограда.

Вспомнив детство и визиты царской семьи в Смольный, Элеонора приготовилась поклониться и скромно отступить после милостивого кивка венценосной особы, но Киров вдруг остановился перед ней и подал руку для рукопожатия.

Элеонора протянула ему свою. Киров накрыл ее кисть второй рукой и произнес:

— Спасибо, сестрица. Низкий поклон вам и вашим товарищам.

Долго потом Элеонора ругала себя за то сильное впечатление, которое произвел на нее этот, в общем, незначительный эпизод. Ругала за симпатию к представителю власти, за воодушевление, которое он в ней вызвал, за какой-то ненормальный прилив трудового энтузиазма, граничащий с религиозным экстазом. Ей на полном серьезе хотелось работать лучше, чтобы оправдать доверие, хотя она знала, что прежде всего должна отвечать перед самой собой и своей совестью. А заслужить одобрение товарища Кирова — это ложная цель на грани с шизофренией. И вообще воспетый большевиками энтузиазм, единый порыв и прочее такое — это измененные состояния психики, пребывая в которых лучше не браться за ответственный труд, а отлежаться где-нибудь в тенечке, пока не полегчает.

И все же ей нравился товарищ Киров, и отчаянно не хотелось верить в то, что он мертв.

— Детям скажем? — спросил Костя, садясь рядышком.

Элеонора покачала головой и затянулась поглубже:

— Может, пусть завтра в школе узнают?

— Завтра воскресенье.

— Ну да.

— Леля, я сейчас поем и вернусь на службу. Ты, наверное, со мной.

— Сейчас?

Костя кивнул:

— Да, лучше сейчас. Мало ли что начнется. Город как натянутая струна.

— Не преувеличивай, — отмахнулась Элеонора, — ничего не будет.

— А если будет? Лучше сейчас вместе пойдем, чем ты одна среди ночи станешь пробираться среди бунтующих. А если все обойдется, просто поспишь у меня в кабинете на диване. С утра все равно Стенбок тебя вызовет на службу, а ты уже тут как тут. — Костя глухо усмехнулся: — Он давно мечтал провести учения по боевому развертыванию, так что просто так с нас не слезет, не сомневайся.

Элеонора в последний раз затянулась и с силой затушила окурок:

— Тогда ты прав, наверное, лучше мы сейчас детям скажем, чем они завтра узнают из репродуктора, а рядом никого из взрослых не окажется. Ну и Ниночку, кстати, успокоим, почему ее мама с папой дома не ночуют. Павлова же на работе?

— Так точно, — кивнул Костя, — бегает по академии и увещевает всех сплотиться перед лицом врага. Ладно, пойдем… Кто скажет, ты или я?

Элеонора пожала плечами.

— Ты мужчина, вроде как ты должен сообщать важные государственные новости. А с другой стороны, Киров им как родной был.

— Не знаю, как для Ниночки, а для Пети получается первая смерть близкого человека, первый опыт потери… По идее, со смертью должен отец знакомить сына, а не мать.

Элеонора похлопала мужа по колену:

— Знаешь что? Давай-ка ты лучше иди поешь да завари детям чаю, а я пока расскажу.

Так не хотелось вырывать ребят из волшебного мира вечно живых чудаковатых джентльменов и пройдох, но пришлось.

Нина побледнела и почти сразу заплакала, а Петр Константинович крепился, сжимал губы, но все же не выдержал, уткнулся лицом в материнский бок.

Элеонора обняла детей, гладила по голове, но слов утешения не находила.

В прежние времена можно было сказать, что душа упокоилась с ангелами, что теперь человек в лучшем мире и будет наблюдать за своими родными с небес. Можно было и не подбирать слов, а просто встать на молитву. Теперь делать это было нельзя, а если бы и можно, то молитвы Элеонора подзабыла. Вера ушла из ее сердца тихими, неслышными шагами, так, что она не сразу заметила эту потерю. Костя тоже не ходил в церковь, не соблюдал обряды, но она чувствовала, что в глубине души свет его веры не погас. А ей осталась только любовь к нему и к сыну, и дело, которому она верно служит.

Наверное, поэтому ей нечего было сейчас сказать детям, нечем облегчить им боль утраты, кроме объятий.

— Он был такой хороший, — всхлипнула Нина, — к пионерам приходил…

— А я один раз видел, как он на катке катался, — Петр Константинович энергично шмыгнул носом, и Элеонора поскорее выдала детям по носовому платку.

— И как?

— Здорово катался! А еще у него три собаки! Охотничьи!

Костя внес в комнату чайник:

— Ну, ребята, попейте чайку с сахаром, а после сразу умываться и спать! А мы с Элеонорой Сергеевной должны идти на службу.

— Прямо сейчас? — спросил сын, снова прижимаясь к Элеоноре.

— Да, прямо сейчас, Петр Константинович, ничего не попишешь. — Костя положил руки ему на плечи и быстро поцеловал в макушку. — Знаю, очень больно, когда близкие люди умирают, но лучший способ облегчить горе — это позаботиться о тех, кто еще жив. Так что, если вы сейчас возьмете себя в руки и ляжете спать, пока мы с мамой пойдем на работу, это будет ваша дань уважения памяти товарища Кирова. Хорошо?

Петр Константинович с Ниной энергично кивнули.

Элеонора расцеловала их обоих и побежала одеваться.

На улице оказалось совершенно пусто. Тревожно мела сухая колючая поземка, фонари качались и скрипели, выхватывая круги мостовой. Темные дома стояли в скорбном строю, зорко смотрели в ночь черными глазами окон, лишь кое-где тускло мерцал свет. В этих квартирах уже знали.

Костя взял Элеонору за руку.

— На тебе лица нет, — сказала Элеонора.

Он вздохнул.

— Жаль мужика. Очень жаль товарища Кирова, земля ему пухом, только этот псих, считай, всем нам сегодня выстрелил в затылок.

— Прости… — не поняла Элеонора.

Костя зло усмехнулся:

— Помнишь, я говорил, что безумие скоро кончится и мы заживем нормально? Так вот забудь! Сейчас снова начнется истерический террор, так что первые годы революции покажутся нам детской прогулкой.