10

Скорее бы убийство раскрыли… Стрелявшего схватили сразу, но он всего лишь орудие подпольного троцкистского центра, который бог знает сколько бед еще наделает, если его не раскрыть и не вывести на чистую воду главных заговорщиков. Самое страшное, если в него входят товарищи по партии, бывшие, а то и нынешние, затаившие злобу на партийное руководство за то, что их не признали, отодвинули от руководства страной за их ложные идеи. Вот они и решили действовать исподтишка, с помощью капиталистических стран, которые только и мечтают, чтобы советская власть рухнула. Если это старые большевики, то плохо дело, они обучены конспиративной работе, умеют заметать следы, изобличить их будет ой как непросто. Сколько они еще натворят, сколько горя принесут… До самого Сталина им не добраться, руки коротки, так они начали с самого его верного соратника.

Почувствовав, что замерзает, Мура подняла воротник пальто и прибавила шагу. «С самого верного соратника и самого дельного мужика, — вздохнула она, — кого другого из ЦК убей, никто и не заметит, а тут огромная область осиротела. Вот троцкисты, сволочи проклятые, никак не уймутся, а я еще, дура, какой-то там смысл видела в поганой писанине этого гада! Еще не понимала, почему это Троцкий враг! Нет, прав Виктор, не гожусь я для партийной работы!»

Учительницу, похоже, обмануть не удалось. Речь о том, как товарищ Павлова опасается, что Нина попала в колонну не за личные заслуги, а благодаря близкому родству с видной большевичкой, она выслушала с довольно скептическим выражением лица, но в целом отнеслась к Муре с пониманием. Сказала, что, конечно, допустить семейственность нельзя, поблагодарила Муру за партийную сознательность и обещала завтра сделать Нину ответственной дежурной по школе.

Мура чуть не заплакала от облегчения, не зная, чем отплатить учительнице за доброту. Дома в буфете лежала нераспечатанная пачка кофе и плитка шоколада, но совать подачки казалось унизительным, поэтому она просто сказала, чтобы Наталья Андреевна обращалась к ней в любую минуту по любому вопросу, завязала платок на голове поплотнее и ушла.

За те несколько минут, что она провела у учительницы, погода переменилась. Ледяной ветер стих, вечер будто улыбнулся, и пошел медленный, хлопьями, снег. Огромные снежинки кружились в свете редких фонарей, не спеша опускались на землю, на ветки деревьев, на провода и карнизы, и город становился будто нарисованным на темноте смутными белыми линиями.

Снежные хлопья парили в воздухе как крохотные дирижабли, и редким прохожим тоже не хотелось торопиться. Высокий юноша с тубусом в руке остановился, подставил снежинкам длинную узкую ладонь, как посадочную полосу, молодая женщина с ребенком в милых крестьянских валеночках и повязанным крест-накрест белым оренбургским платком поверх пальто, вдруг засмеялась и подмигнула Муре. Мура улыбнулась в ответ и медленно пошла по падающему снежку, как по облаку.

Мороз никуда не делся, но теперь он весело щипал щеки, а не пробирал до костей.

Следовало поспешить, ведь ее в любую секунду могли вызвать на работу, но очарованная снегопадом Мура плелась нога за ногу, и, когда из подсознания выскочило то самое воспоминание, она позволила себе в него погрузиться.

…Запрос от Будогощской парторганизации на профилактические осмотры колхозников поступил перед самым началом летних каникул. Многие уже разъехались, а кого удавалось застать, те ссылались на уже купленные билеты. По-соседски выручил Воинов, присоединилась пара молодых терапевтов, гинеколог, у которого две недели назад родился третий сын и который из-за этого готов был ехать куда угодно, — вот и все. Присутствие парторга было совершенно не нужно, но Мура решила ехать из принципа. Ей казалось неправильным агитировать людей отправляться во время законного отпуска к черту на рога, а самой блаженствовать дома. Она обещала страдальцам организовать сносный быт с приличной кормежкой и по возможности вести документацию. Звала соседку, жену Воинова на замену окулисту, но та сказала, что сестра вместо врача это будет профанация, кроме того, Константин Георгиевич весь год работал как зверь и заслужил денек-другой расслабиться на воле без жены.

Мура волновалась, что врачебная бригада не укомплектована, но в последний момент, когда они уже грузились в полуторку, примчался доктор Гуревич с глазными таблицами под мышкой и с бутылкой коньяка в руке. Появление его было встречено радостными криками, сначала приняли коньяк, потом таблицы, потом сам Гуревич птицей взлетел в кузов, и путешествие началось. На ухабах что-то подозрительно позвякивало, и Мура начинала подозревать, что ввязалась вовсе не в такое благообразное мероприятие, как ей представлялось в кабинете.

До места добрались поздно, в девятом часу вечера, но местный парторг и председатель сельсовета встретили торжественно, хлебом-солью и небольшим митингом. Ночевать повели в школу. Врачей уложили в классе, сдвинув парты и постелив сенники, а Муре, как женщине, выделили подсобку, где она уютно устроилась среди глобусов, карт и букварей.

Естественно, коньяк Гуревича тут же пошел в дело, а вслед за ним и другие запасы. Мура решила, что своим присутствием вдвойне помешает мужикам расслабиться, и как женщина и как парторг, поэтому съела кусок хлеба с подсолнечным маслом и солью и сразу ушла в свои апартаменты, сославшись на усталость.

Она лежала на своем матрасике, смотрела в крохотное окошко, из которого лилась на нее белая ночь, вдыхала аромат старого дерева, слушала веселый мужской гомон, скрип половиц и звон стаканов за стеной, и будто проваливалась в юность, когда так же ей приходилось ночевать в чужих избах, а от других бойцов ее отделяла ситцевая занавеска, а иногда и только чувство товарищества. Как часто засыпала она тогда под страстные разговоры и луковый дух… И ведь простые были в отряде мужики, а берегли ее не только физически. Не сквернословили при ней, не вели похабных бесед да, похоже, о земле мечтали больше, чем о бабе, как с войны вернутся и вцепятся, вгрызутся, врастут по уши в хозяйство, свое, родное, свободное, кровью оплаченное…

Не вышло.

Но Мура не успела об этом пожалеть, уснула.

Разбудили ее петухи. Они кричали так звонко и протяжно, что спать дальше казалось немыслимым. Мура оделась и, осторожно ступая по сухим половицам, вышла на улицу. В небе разливалось парное молоко рассвета. Деревня просыпалась, где-то вдалеке слышалось мычание коров, звон колодезной цепи…

В росе на мелкой и курчавой, как каракуль, придорожной травке рассыпались искорками первые лучи солнца. Было так свежо и радостно, что Мура засмеялась, и пошла по улице куда глаза глядят. Навстречу ей деловито выбежал толстый гусь с желтым клювом, из-за вытянутой вперед длинной шеи похожий на танк, зашипел на нее, а когда Мура в притворном ужасе отступила, радостно загоготал и вразвалочку пошел по своим делам, оставляя за собой изумрудно-зеленые лепешечки, после которых, знала Мура, надолго остаются кружочки выжженной земли.

Очень быстро дома кончились, улица превратилась в тропинку и привела ее к озеру, такому широкому, что лес на противоположном берегу едва различался в туманной дымке. Рассветная вода в озере лежала тихая и густая. «Молочные реки и кисельные берега», — улыбнулась Мура и пожалела, что не взяла с собой дочку.

Чуть поодаль на воде лежали длинные мостки. Мура посмотрела, как двое парнишек, наверное, пастухи, дожидающиеся, пока хозяйки закончат утреннюю дойку, разделись догола и, разбежавшись по мосткам, нырнули в озеро. Вода встретила их радостным плеском, мостки заколыхались на поднятой волне.

Чтобы не смущать ребят, Мура прошлась в другую сторону, где за узкой полоской камышей виднелись желтые головки кувшинок. Правда, вспомнила она, в ботанической науке они называются как-то по-другому, а кувшинка — это водяная лилия, которой тут не видно. Сняв туфли, Мура спустилась к самой кромке воды, уже подобрала юбку, чтобы войти и сорвать кувшинку — не кувшинку, но стало жаль портить красоту.

Босиком, с удовольствием чувствуя под ногами песок, Мура вернулась к мосткам. Там уже никого не было. Вообще на секунду показалось, что она осталась во всем мире совсем одна.

Сделалось вдруг весело и жутко, и Мура неожиданно для самой себя скинула платье, разбежалась на мостках, сильно ударяя пятками по пружинящим доскам, оттолкнулась от края и рыбкой вошла в воду. На секунду сердце остановилось от слишком уж бодрящей прохлады, но тут она вынырнула, вдохнула сладкого утреннего воздуха, откинула мокрые волосы с лица и поплыла саженками к поднимающемуся из-за леса солнцу.

Мура плыла в полную силу, при каждом гребке окуная лицо в воду, и солнце рассыпалось радугой в поднятых ею брызгах, а озеро сделалось теплым и ласковым, как материнские ладони. Мура будто слилась с этим мгновением, этой точкой на прямой вечности, в которой ей случилось побывать и остаться навсегда. Долго это чувство продолжаться не могло, и Мура, зажмурившись, нырнула, перекувырнулась и выскочила из воды, как дельфин.

Когда Мура повернула назад к мосткам, то увидела на них человеческую фигурку. Возвращалась она уже не спеша, по-лягушачьи, и вскоре стало видно, что это доктор Гуревич в потертых армейских галифе и нижней полотняной рубахе, с перекинутым через плечо полотенцем сидит на корточках и бреется. Мура подплыла так близко, что стал виден стальной блеск лезвия и сильно линялая вышивка по краю рушника.

— Доброе утро, — сказала она вежливо.

— О! — Гуревич улыбнулся во все тридцать два сахарных зуба. — Товарищ Павлова!

— Я думала, все еще спят.

Он горестно вздохнул:

— Спят. И я бы после такой приятной пьянки спал с огромным удовольствием, но, ноблесс, как говорится, оближ. Твердая рука требует не менее твердой трезвости.

Он стремительно и точно провел бритвой по намыленной щеке.

— Как вы ловко, — сказала она, отплыв чуть подальше, — даже без зеркала.

— Ну кое-какие плюсы, — Гуревич сполоснул бритву в воде, — ноблесс все же приносит.

Мура поцокала языком.

— Да. Рука должна быть точной, глаз это вам не брюшная полость, где полметра вправо, полметра влево ничего страшного, — хмыкнул он и провел лезвием под носом, — простите, Мария Степановна, что нарушил ваше уединение, но если я с утра не побреюсь, то к полудню у меня будет такой вид, будто я злобно зырю из кустов.

— Что вы, это я… — не зная, как закончить, Мура поплыла вдоль мостков к берегу.

— Стойте, стойте! — вскричал Гуревич.

— Что такое?

— Тут у берега бог знает что накидано, вы можете пораниться. Выбирайтесь на доски сюда ко мне.

Признав справедливость этого замечания, Мура взялась за вертикальную опору мостков. Сверху столбик был теплым и шершавым, а под водой покрывался зелеными водорослями, которые красиво колыхались в пронизывающих озеро солнечных лучах.

Гуревич закрыл бритву, сполоснул лицо, досуха растер щеки полотенцем, встал и протянул ей руки:

— Выбирайтесь, товарищ Павлова, я помогу. Если вы голая, я зажмурюсь.

— Я в белье, — призналась она, — и лучше не жмуриться, а то потеряете равновесие и упадете. Вы просто отвернитесь, а я попробую сама вылезти.

Он послушно отвернулся. Мура попыталась выбраться из воды, подтягивалась на руках, закидывала ногу, но безуспешно. Ослабшие от кабинетной работы руки не вытягивали ее вес, а пятка предательски соскальзывала с доски.

— Мне, наверное, без вас не справиться, — пискнула она наконец.

— Да я уж понял. Ну что, раз-два, взяли? — Гуревич снова склонился к ней, взял под мышки и неожиданно сильным для такого щуплого человека движением выдернул из воды.

На секунду Мура оказалась в его объятиях, и после воды так остро ощутила его тепло, что голова закружилась.

И Гуревич, кажется, не спешил ее отпускать, хоть она была холодная и мокрая, как русалка. На миг Мура прильнула к его свежевыбритой щеке, и запах земляничного мыла привел ее в чувство. Она вырвалась, побежала к сложенному на берегу платью и поскорее надела его, не думая, что от белья на нем проступят мокрые пятна в самых неприличных местах. Ей вообще ни о чем не хотелось думать, лишь бы продлить странное ощущение, которое она испытала в объятиях доктора Гуревича. Это не было плотское желание или смущение, нет, просто, прикоснувшись к нему, она вдруг стала зыбкой, как тень, и в то же время вечной.

Одевшись, Мура быстро зашагала к их временному прибежищу, но Гуревич вскоре ее догнал. Оказалось, она забыла туфли. Идти босиком было приятно, но тут Мура вспомнила про зеленые лепешки гуся и обулась. Гуревич поддерживал ее, пока она отряхивала ступни от налипшего песка, и снова было мучительно тепло и радостно от прикосновения его ладоней.

Весь день она старалась с ним не встречаться, а на обратном пути попросилась в кабину, лишь бы не сидеть рядом в кузове и не понимать, что для него утро не значило абсолютно ничего.

Больше они не говорили, только здоровались, когда случайно сталкивались в коридорах академии, Гуревич равнодушно, а Мура — страшно смущаясь, но надеясь, что это незаметно.

Она страшно злилась, почему ее до сих пор кидает то в жар, то в холод при виде этого щуплого человека с грустными библейскими глазами и носом-рубильником, человека чужого, который всего лишь однажды помог ей выбраться из воды. Злилась, но ничего не могла с собой поделать.

В конце концов Мура перестала гадать, хотел он тогда обнять ее или нет и можно ли считать прикосновение их щек неловкой прелюдией к поцелую, которую она успела вовремя оборвать, и вообще наложила запрет на это воспоминание.

А сейчас вот оно вернулось вместе с пушистым снегом…

И принесло немножко радости, чуть-чуть грусти по ушедшей юности и самую капельку тоски о несбыточном.