Глава № 12 Даниил

Мне семнадцать, и я слабак. Именно с такими словами я бы пришел в клуб анонимных слабаков. Именно с такими словами я наблюдаю, как в очередной раз мой отец валяется посреди нашей старой, вонючей кухни. Я не могу уговорить мать развестись с ним, не могу выкинуть его из дома, хотя сильнее физически. Да, я боюсь его. И мне от этого стыдно.

Я не понимаю — чего боюсь именно. Он давно перестал иметь влияние на меня. В детстве да, мог и оскорбить, и ударить. Я боялся его физического преимущества, но сейчас его нет. Я выше, сильнее и злее. Получив от меня по морде, он перестал поднимать руку.

Но с матерью другое дело. Он унижает ее, забирает всю ее зарплату, и делает это когда меня нет рядом. Я заступался за мать сотни раз, и он знает — сделаю это еще столько же раз, если потребуется. И не потому что мне ее жаль. А потому что она женщина. Потому что она мать, хоть и только по документам.

Он не всегда был таким. Раньше он работал на заводе и относился, хоть и к безразличным, но все же обычным отцам. Не уделял мне столько внимания, сколько хотелось бы, но оставался адекватным. Помню, как переживал классе в четвертом, что все друзья по выходным уезжают с отцами на рыбалку или футбол, а мы сидим дома. Отец — с телевизором, я — на улице в одиночестве.

Потом завод закрылся, он остался без работы и сдался. Мама говорила — изменится, все наладится. Проходил год за годом, но ничего не менялось. И сейчас не меняется. Изо дня в день одно и тоже: пьянки, крики, прокуренная комната.

Однажды мы гуляли с пацанами, и я увидел отца на улице. Он сидел возле забора какого-то дома, склонив голову. Пацаны посмеялись, потыкали в него пальцами, и я тоже. Хотя мне было совсем не смешно. Потом я за ним вернулся и притащил домой. Никто не видел моего отца в лицо, никто не знает о моем позоре. Но в тот момент мне стало его жаль. Дурак. Надо было оставить замерзнуть на улице, и решилась бы моя самая главная проблема.

— Дань, ты чего? — раздается за моей спиной голос матери.

— Мам, долго мы это терпеть будем? — тихо спрашиваю я, не сводя взгляд с отца.

Мама протяжно вздыхает и кладет руку мне на плечо.

— Ему некуда идти, ты же знаешь. Ну как мы его оставим? — говорит мама. — Он без нас совсем пропадет.

— А с ним пропадем мы, — я пытаюсь достучаться до матери, но знаю, что это бесполезно.

— Сынок, он сейчас ищет работу, — тихо говорит мать. А мне интересно: она сама в это верит?

— Ищет работу? Лежа на полу в пьяном бреду? — уточняю я.

— Это он от неудач, от горя, потому что не может найти работу.

Вот так всегда. Мама ищет ему оправдания. Я не знаю, в чем причина — в болезненной любви к нему, привычке или просто она настолько запугана.

— Я ухожу на работу. Потом сразу на игру, — говорю я.

— Что? — удивляется мать. — Не придешь отдохнуть?

— Да, — спокойно говорю я. — В школе деньги на выпускной собирают. И холодильник у нас пустой. А ты продолжай работать на его пойло.

Мама лишь вздыхает. И это злит меня. А еще меня злит, что я не могу оставить ее. Давно хотел сбежать из дома, но так и не решился. Знаю, что без меня она загнется. Пока я здесь, отец хоть иногда сдерживает себя.

Разворачиваюсь и ухожу к себе собрать вещи. Болят ладони, и я с трудом представляю, как буду работать, но выбора нет. Не могу же я сказать своим, что не приду на выпускной, потому что нет денег. Глупо.

Закидываю в рюкзак вещи для работы и игры. Придется сразу после смены ехать на площадку. Надеюсь, у меня останутся силы на матч. Не хотелось бы опозориться перед Ромкой. Если они порвут нас, придется отыгрываться потом, но репутация потеряет несколько пунктов. Так нельзя. Я сильный, я успею везде.

Подрабатываю я в большом магазине, где машины приезжают в ночное время. Им плевать, что я несовершеннолетний, а мне на руку то, что ночью меня не увидят. Работа физически тяжелая, изматывающая, но я почти привык.

В раздевалке обматываю еще кровоточащие ладони бинтом и надеваю перчатки. Будет больно, знаю, но такова цена нормальной жизни. Руки сгибаются с трудом, приходится ослабить бинт. Выхожу на площадку и жду машину.

На город уже опустилась ночь и прохладный ветер бьет в лицо. Издалека доносится лай собак и крики ночных птиц. Со мной стоит Ирина — товаровед магазина. Мы с ней особо не общаемся, иногда перекидываясь парой слов о работе. Я молча делаю свою работу, она не задает лишних вопросов. Этого достаточно. И меня это вполне устраивает. Платят средне, но зато после каждой смены сразу на руки.

Подъезжает фура, и я приступаю к работе, погруженный в свои мысли. Матч, пикник, падение Леры — все смешалось в кучу, но это помогает мне не думать о боли в руках. А болят они сильно — я еле удерживаю упаковки. Каждое касание простреливает ладонь до кончиков пальцев. Сжав зубы, продолжаю работать. Он напряжения потеют ладони под перчаткой, и соленый пот делает только хуже.

На перерыве меняю повязку, уже пропитанную кровью. Отмываю пот и грязь с кожи, снова наматываю чистый бинт.

После второй машины я почти не чувствую рук. Кровь уже просачивается сквозь перчатки, и приходится натянуть вторые. Осталась еще одна машина и можно спокойно выдохнуть. Потом у меня будет неделя, чтобы зажили ладони и снова вернусь к работе.

Силы на исходе, и я не представляю, как выйду на поле. Еще тренер, как назло, не даст отсидеться на скамейке, потому что сильный противник. Вот она плата за нормальную жизнь, за возможность быть как все.

Третья машина идет тяжелее всего. Упаковки кажутся неподъемными, пальцы от боли почти не сгибаются. Сжав челюсть до скрипа зубов, я разгружаю машину.

Очередная упаковка с водой оказывается на удивление неудобной и тяжелой. Хватаю ее, она сильно задевает рану на ладони, пальцы машинально разжимаются. Все происходит за мгновение — упаковка выскальзывает из рук и падает мне на ногу. Готов поклясться, что я услышал хруст собственной кости. В глазах сразу потемнело от боли, по телу пробежался неприятный импульс. Из груди вырывается непрошенный стон, но сдержать я его не смог. Не столько больно, сколько обидно.

— Дань, в порядке? — подбегает ко мне Ирина.

— Да, — сквозь зубы отвечаю я. А хочется крикнуть: Нет! Я совсем не в порядке!

Хватаю эту чертову упаковку только с одной мыслью: хоть бы не перелом. Нога болит и простреливает, и что с ней — я даже думать боюсь.

Заканчиваю работать, и, хромая, ухожу в раздевалку. Стаскиваю кроссовок и носок, чтобы оценить масштаб бедствия. Нога красная и отекла. До игры осталось несколько часов, и если это не пройдет, то прощай победа.

Ирина притаскивает мне заморозку, и я прикладываю к ноге. Холод приятно успокаивает боль и немного уменьшает отек. Мне главное — влезть в бутсы. А боль я смогу перетерпеть, не страшно. Но развалиться я себе не позволю. Не сейчас. Не когда на трибуне будет сидеть весь мой класс, а в команде соперников — мой главный противник.